Вот жизнь, граждане. Сидит человек. Назначенный. Назначенный человек — это особая статья. Он не избран, не выдвинут, не пророс из народных масс. Его назначили. Как табуретку на кухню. Поставили — и сиди. И вот сидит такой назначенный товарищ на своём табурете, в своём, с позволения сказать, кабинете, и смотрит он на карту. А на карте у него — кусочек. Ну, кусочек и кусочек. Не шибко большой. Можно даже сказать, скромный такой кусочек. И вот, глядя на этот свой скромный кусочек, он берёт микрофон и объявляет на всю страну, а может, и на весь мир, что огромная, понимаете ли, страна, которая в сто раз больше его кусочка, — обречена. Нет у неё будущего! Колосс на глиняных ногах! Всё, приехали, финиш, капут!

И сидишь ты, слушаешь это, и думаешь. Думаешь: мужик-то, вроде, не дурак. Говорит уверенно. Солидно так, с надрывом. Но тут взгляд соскальзывает с его лица на ту самую карту за его спиной. И видишь ты этот самый его кусочек, который он контролирует. Ну, контролирует… Называет своим. И возникает вопрос, граждане. Риторический, едрёна вошь, вопрос. Если ты такой прозорливый, если ты видишь обречённость за тридевять земель, то скажи мне, какого хрена ты не видишь, что твой собственный, родной, назначенный табурет шатается? Может, обречённость она, как грипп, всегда начинается с соседа? А свой насморк — это так, ерунда, сам пройдёт. Пока не пройдёт вместе с табуретом. И с назначением.