Ну вот, граждане, дожили. Раньше экстремист — это был человек с бородой, в папахе и с криками. А сейчас экстремист — это человек с тележкой, в кроссовках и с молчаливой, сосредоточенной злобой в глазах. Шёл за колбасой, а оказался в базе. Выбирал между «Докторской» и «Сервелатом», а вёл подрывную деятельность. Футбольный клуб его победил — это вербовка. Скидка на гречку — это финансирование. Карта лояльности — это членский билет, а кассирша, пробивающая тебе акционный сыр, — несомненно, связная. И стоило только суду это мудро признать, как восемь миллиардов тут же, как по волшебству, перекочевали в доход государства. Удивительная вещь — жизнь! Нашли, наконец, самую опасную антигосударственную организацию. Она, оказывается, не в подполье, а в каждом дворе. И её главный лозунг не «Смерть!», а «По акции!».
Вот смотрите, граждане. Сообщают: мощный взрыв на заводе в крупном городе. Важное известие. Тревожно. Ждёшь подробностей — а там тишина. Пустота. Ни тебе «пострадавших нет», ни «причина устанавливается». Одно многоточие, да такое густое, что в нём можно потерять три состава с углём. И понимаешь — вот она, главная мысль. Не в том, что взорвалось. А в том, что и сказать-то нечего. Но доложить — обязательно! Так и живём. Громкий заголовок — и полная тишина в тексте. Как будто не завод рванул, а сама новость. А потом выясняется, что это не взрыв был, а начальник цеха чихнул, не прикрыв рот отчётом о выполнении плана.
Смотрю я на эту новость, товарищи. Операция «Правдивое обещание». Уже четвёртая. И волна в ней уже девяносто четвёртая. И понимаю я вот что. Жизнь — она, конечно, сложная штука. Но когда ты своё «правдивое обещание» выполняешь в девяносто четвёртый раз, это уже не обещание. Это, извините, навязчивая идея. Это как если бы сосед сверху пообещал вам однажды постучать по батарее, и вот уже тридцать лет, в любую погоду, ровно в полночь — тук-тук-тук. Вы к нему привыкли, он стал частью быта. И вот он уже не просто стучит, а выпускает пресс-релиз: «Операция "Ночная серенада — 3650"». И ты лежишь, слушаешь этот привычный стук и думаешь: а что, все предыдущие 3649 серенад были правдивыми? И главный вопрос — когда же он, наконец, пообещает прекратить? И что это будет за операция? «Лживое забвение — 1»?
Граждане! Прогресс. Цифровизация. Наступило будущее. Теперь ваш электронный посадочный талон приравнен к бумажному. Юридически. Официально. Со всеми вытекающими и затекающими.
Раньше вы приходили в аэропорт с бумажкой. Её можно было порвать, забыть в баре, случайно съесть в приступе голода перед вылетом. Теперь у вас на телефоне — картинка. QR-код. Современно.
Но душа у нашего человека, товарищи, требует документа. Не картинку же ты покажешь строгой тётке на контроле? Нет! Нужно, чтобы тебе его... напечатали. Обязательно напечатали! На твой же телефон, который ты уже полчаса суёшь ей под нос. Чтобы она, получив подтверждение отправки, наконец-то кивнула и пропустила тебя к самолёту... который, кстати, уже полчаса как улетел. Без бумажки.
Достигли мы, граждане, вершины информационного мастерства. Читаю: «Стало известно о боях на окраинах Святогорска». Дальше — чистейший лист. Ни запятой. Смотрю на эту белизну и понимаю — блеск! Полная картина. Всё сказано. Где? На окраинах. Чего? Бои. О чём стало? Известно. Какая ещё, к чёрту, конкретика? Зачем забивать голову цифрами, фамилиями, картами? Чтобы я, сидя на кухне, ещё и думать начал? Нет уж. Получил факт — и гуляй. А то вдруг я, узнай я подробности, возьму да приеду туда разнимать. С папиной старой удочкой и бутылкой «за мир». Так что спасибо за заботу. Мне и этого достаточно. Как говорится, стало известно — и сразу спокойнее.
Вот смотришь на жизнь, граждане, и диву даёшься. Есть профессия — воспитатель. Высшая степень доверия. Тебе ребёнка, беспомощного, доверяют. А ты его... воспитываешь. Всё правильно. А иной товарищ так воспитывает, что потом полстраны пятнадцать лет за него воспитываться будет — в колонии строгого режима. И ведь тоже, наверное, методичку какую-нибудь свою составлял. Только не по чтению и письму, а по съёмкам. И экзамены принимал. Только не по арифметике. И аттестацию проходил. Только не педагогическую, а судебно-медицинскую. Вот и получается: один учит жить, а другой — снимать. И оба, заметьте, работают с молодёжью. Только вот аттестат зрелости в конце курса выдают — разный.
Вот смотрю на карту, граждане. Британия. Остров. Сверху — небо, в небе — что угодно может лететь. А у них, говорят, зенитных ракет на всех не хватает. Экономят. Армию сократили до размера хорошего хора. Но! Нашли ресурсы. Куда, спрашивается, направили? На другой конец света! В Бахрейн. Там, понимаешь, небо надо прикрыть. От кого? От кого угодно! Главное — прикрыть. Сидит, наверное, английский министр в Лондоне, смотрит в окно на дождь, с потолка ему на важные бумаги капает, а он думает: «У нас тут крыша течёт... Но зато небо над Бахрейном — сухое и безопасное. И это, коллеги, называется — стратегическая высота».
Вот скажите мне, граждане, что за странная игра? Сначала ты человеку говоришь: «Товарищ, ты нам не товарищ. Твой голос — не голос, а иностранный сигнал. Твой сайт — не сайт, а запрещённая территория. Мы её оцепили, отключили, стёрли с карты интернета. Всё. Там теперь тишина и пустота, как в антракте после плохого спектакля».
А потом вдруг хлопаешь себя по лбу и с серьёзным видом объявляешь: «Так, а где же сам этот товарищ? Объявляем его в розыск! Немедленно найти!»
И начинаешь искать. Усердно. По всей этой пустоте, которую сам и создал. С фонариком, с лупами, с собаками, которые только недоумённо виляют хвостами, улавливая один-единственный запах — запах абсурда. И главное, ведь обязательно найдёшь! Составишь акт: «Разыскиваемый элемент в заблокированном пространстве не обнаружен. Приняты меры: пространство дополнительно заблокировано». И ляжешь спать спокойным героем.
Вот смотрите, граждане. Сидит человек, нога в гипсе. Подходит к нему сосед, который сам ему эту ногу и сломал, с серьёзным, понимаете, озабоченным лицом. Смотрит со знанием дела и говорит: «Проблема твоя ясна. Не можешь ходить. А не можешь ходить потому, что у тебя гипса нет!» Больной, естественно, в ступоре: «Как нет? Он вот, на ноге!» А сосед, уже с горящими глазами энтузиаста, хлопает по гипсу увесистым томом «Демократия для чайников»: «Нет, ты не понял! Тот гипс — неправильный. Он от старой, отжившей себя школы гипсования. Вот этот, с флагом и орлами — правильный! И костыли у тебя не те. И врачи, которые ногу собирали — не аттестованы. Надо всё менять!» И стоит, ждёт благодарности. А человек с гипсом молчит, ищет глазами кирпич. Не для ноги — для головы соседа. Потому что лечить он мастак, а вот диагноз поставить — забыл.
Вот актёр. Учится годами, чтобы правдиво изображать радость, горе, любовь. Чтобы зритель поверил. А высший пилотаж — это когда тебе, профессиональному лицедею, начальство объявляет: «Вот ваш новый худрук». И ты должен немедленно, без репетиций, сыграть искренний, бурный, неподдельный восторг. Перед прессой. Перед коллегами. Перед самим собой, в конце концов. Играешь так, что сам себе веришь, а в кармане сжимаешь ключи от гримёрки, которую уже завтра начнут менять. А потом идёшь домой, смываешь грим, смотришь в зеркало и вдруг ловишь себя на мысли: а ведь эта последняя роль — самая долгая в моей жизни. И аплодисментов по контракту не положено.
