Вот смотришь на это всё, граждане, и думаешь. Жизнь, она, конечно, штука сложная. Но есть в ней профессии, которые эту сложность доводят до такого абсурда, что уже и не поймёшь — где работа, а где наказание. Вот взять, к примеру, дипломата. Человек, в теории, должен миры заключать, договоры подписывать, историю вершить. А на практике? На практике он сидит в Женеве, в отеле, у окна, и ждёт. Просто ждёт. Как зритель в плохом театре, который уже и сюжет потерял, и актёров не различает, но уйти нельзя — вдруг в финале что-то произойдёт? Хотя все уже давно поняли, что финал будет один: занавес закроют, свет включат, и пойдут все ужинать.

И сидят они там, товарищи, эти европейские делегации. Чай пьют. В телефоне листают. На швейцарские часы за окном смотрят — точные, чёртовы аппараты, каждую секунду отмеряющие эту великую тщету. И главный вопрос у них уже не «Как мир установить?», а «Когда, наконец, объявят, что можно расходиться?». Чтобы с чистой совестью сказать: «Мы участвовали. Мы ждали. Мы дождались».

Потому что суть современной высокой политики, я вам скажу, свелась к священному ритуалу ожидания окончания процесса. Приехал, отметился, сел в кресло — и жди, когда кончится то, что по умолчанию не имеет ни начала, ни конца. Это вам не переговоры. Это — медитация на тему бесполезности. Искусство быть статистом в спектакле, где даже режиссёр давно вышел покурить и не вернулся.

И вот сидит такой человек, важный, в галстуке, с папкой. В папке — бумаги о судьбах континентов. А в голове — одна мысль, простая, как мычание: «Господи, хоть бы кофе-брейк пораньше объявили». И в этом, наверное, и есть главный дипломатический прорыв нашего времени. Все научились терпеливо ждать финальных титров, абсолютно точно зная, что в них будет написано одно: «Никакие животные при съёмке не пострадали. А больше никто и ничего».