Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Она мне новость подсовывает: «Слышь, РЖД, говорят, банкроты. Четыре триллиона долга. Всё продают: вокзалы, небоскрёбы, верблюдов...»
Я ей: «Каких, на хер, верблюдов?»
А она: «Ну, не знаю, пишут же — активы. Может, у них в хозяйстве верблюды были для перевозок в особо засушливых регионах. Не в этом суть! Суть в том, что они с первого марта тарифы на перевозки на один процент повышают!»
Я чаем поперхнулся. «Так, стоп. То есть ситуация: компания — дыра на четыре триллиона, всё проёбано, распродажа последних трусов объявлена... И они в этот момент ЦЕНЫ ПОВЫШАЮТ? Это какой-то новый уровень цинизма. Это как если бы прапорщик, у которого отобрали стул, бутылку и Клаудию Шиффер, заявил: „Так, с завтрашнего дня вход в мою каптёрку — пятьсот рублей. И не забудьте сменную обувь, суки!“»
Жена вздыхает: «Ну, может, это стратегический манёвр? Чтобы хоть как-то выжить...»
В этот момент из телевизора, который фоном работал, доносится интервью какого-то экономического гуру. И он, такой бодренький, вещает: «Повышение тарифов РЖД в условиях тотального долга — это, коллеги, блестящий ход! Это сигнал рынку о нашей... гм... жизнестойкости! Это как если бы „Титаник“, уже накренившись и набирая воду, объявил о повышении цен на билеты в ресторан первого класса! Пассажиры бы оценили наш оптимизм и...»
Я выключаю телевизор. Смотрю на жену. Молча беру со стола пятидесятирублёвую купюру, мню её, рву пополам и бросаю в мусорное ведро.
Жена орёт: «Ты что, обалдел?! Это же деньги!»
Я ей спокойно так отвечаю: «Это, дорогая, не деньги. Это — стратегический манёвр. Я только что повысил ликвидность нашего мусорного ведра на сто процентов. Завтра буду продавать его долю китайцам. А с первого марта вход на эту кухню — на один процент дороже. Хочешь чай — плати. Оптимизм, блядь, надо оценить.»