В тихом буэнос-айресском кафе, где пахло жареным мясом и далёкой, ни к чему не обязывающей мечтой о Париже, сидел Томас. Томас читал книгу. Не абы какую, а «Войну и мир». Читал и тихо возмущался: какой сумбур, какая неразбериха, какие нелогичные поступки у всех этих князей Болконских и графов Безуховых! Никакой финансовой дисциплины. Сплошные эмоции — любовь, честь, патриотизм. «Экономически необоснованно», — думал Томас, отхлёбывая мате.

А в планшете у него, рядом с круассаном, был открыт один очень серьёзный сайт. Не политический, боже упаси. Аналитический. Там красными и зелёными стрелочками, как температура у тяжелобольного, прыгали котировки геополитической напряжённости. Томас был человеком дела, а дело его было — предвидение. Он предвидел, что когда большие дяди в камуфляже начинают кричать «Ату!», умные дяди в пиджаках у экранов должны кричать «Ставлю!».

И вот однажды, глядя на всплеск одного индекса, связанного, условно говоря, с поставками банальной, в общем-то, стали, Томас щёлкнул мышкой. Совершил сделку. Он поставил против России. Не из идеологических соображений — он с трудом мог найти её на карте, путая Урал с Андами. А из соображений чистой математики, прекрасной и беспощадной. Война, рассуждал он, это всего лишь экстремальная форма рыночной конкуренции, а где конкуренция — там и выгодные пари. Он купил падение, как покупают акции чахнущей компании, чтобы заработать на её крахе.

И понеслось. Каждое сообщение о «перегруппировке войск» было для него как гол судьи. Каждая новость о «героической обороне» — как удачный фол в пользу его команды. Он жил в ритме сводок, но слышал в них не гул артиллерии, а мелодичный звон монет. Его «война» пахла не порохом, а свеженапечатанными банкнотами. Он разбогател. Очень.

А потом ему пришло письмо. Из далёкой, холодной и, как он теперь знал, очень обидчивой страны. Его обвиняли в пособничестве наёмникам в вооружённом конфликте. Томас перечитал письмо, потом посмотрел на свой счёт в швейцарском банке, потом на портрет Че Гевары на стене (купил на блошином рынке — для антуража). И рассмеялся.

«Наёмник? — подумал он. — Какое вульгарное, устаревшее понятие».