Пришла как-то полная женщина на передачу «Жить здорово!», а Малышева вместо тонометра взяла в руки томик Достоевского. «Дорогая моя, – говорит, – ваш профиль – явный портрет Собакевича, а пульс стучит, как молоток Раскольникова. Прогноз неутешительный: либо инсульт на почве «Братьев Карамазовых», либо инфаркт от «Идиота». Лечение одно: сжечь на хрен все булочные в радиусе километра и читать только лирику Фета – она воздушная». Женщина в слезах. А за кадром продюсер лихорадочно искал в студийной аптечке томик Чехова – вдруг поможет.
Собрались как-то учёные мужи, светила, и докладывают Верховному Архитектору Реальности о проекте лунной станции с ядерным сердцем.
— А радиация? — спрашивает Архитектор, вглядываясь в макет.
— Колпаком накроем! — бодро рапортует главный физик. — Проверенное решение. Как графин с водой на ночь, чтобы пыль не садилась.
— Гениально, — кивает Архитектор. — А метеоритный поток?
— Вторым колпаком! — не моргнув глазом, парирует учёный. — Двойная защита. По принципу матрёшки.
— Понятно, — говорит Архитектор, беря со стола хрустальный колпак от настольных часов. — А где у вас, товарищи учёные, на макете заведённый ключик, чтобы эта матрёшка тикала и вовремя будила?
В подмосковном Звенигороде пропали трое отроков. Подняли на ноги полтысячи душ — волонтёры, следователи, местные жители с фонарями и добрыми намерениями. Искали в лесу, обшаривали овраги, заглядывали в каждый куст. А дети, между тем, тихо сидели в сарае у одного из них, доедая варенье и с азартом читая «Трёх мушкетёров». Когда их наконец обнаружили, старший, отложив книгу, с укором посмотрел на ворвавшегося в сарай бородатого поисковика, обсыпанного хвоей, и сказал: «Вы нам, собственно, кульминацию испортили. Мы как раз до главы дошли, где д’Артаньян с мушкетёрами спасают королеву. А вы — с фонарями и криками. Совсем атмосферу убили».
В высоких кабинетах, где решаются судьбы отечественного метростроения, появилась делегация граждан. Не с требованием, а с предложением. «Признайте, — говорят, — станцию «Парк Победы» памятником. Не архитектурным, нет. Памятником состоянию». Чиновник, человек с философским складом ума, отложил в сторону проект сметы на 2030-й год и заинтересовался: «Какому состоянию?» «Состоянию ожидания, — пояснили граждане. — Вечному, светлому, окрылённому надеждой. Мы уже два поколения ждём. Внуков водим к забору — показываем будущее». Чиновник задумался, а потом лицо его просветлело: «Так это же не станция, а уникальный аттракцион! Вход — бесплатный, выход — в соседних поколениях. Давайте так и назовём: «Туннель в завтра». И, достав папку, начал рисовать проект новой таблички.
Встречаются два политических кита. Один другому жалуется:
— Представляешь, моя же фракция требует, чтобы я из неё вышел! Прямо публичное заявление сделали. Наглость!
— И что ты?
— А я взял и заявил, что пока остаюсь.
— Гениально! Это как в коммунальной квартире: соседи тебе дверь выносят, участкового вызывают, а ты, уперевшись пятками в косяк, вежливо так говоришь: «Я, граждане, пока подумаю. Мне тут ещё пару вещей забыть надо». Политический сквоттинг, однако.
— Именно! — оживился первый. — И главное, я уже успел сменить замок. Теперь это они у меня в гостях, пока я решаю, выходить или нет.
Встречаются как-то два уполномоченных по правам. Один другого спрашивает:
— Слушай, а как у тебя с отчётами? Всё в порядке?
— Да что отчёты! — машет рукой второй, поправляя на лацкане значок «Почётный циркуляр». — Я вчера благодарность писала.
— Благодарность? Кому?
— Да властям, естественно. За то, что они... гм... предоставили мне возможность написать благодарность. За помилование.
— А, ну это да, — понимающе кивает первый. — Сложный жанр. Тут главное — не переборщить с искренностью.
— Именно! — оживляется коллега. — Я три черновика исписала, пока нашла нужные слова: «Спасибо, что вернули мне ту самую свободу, которой вы же меня так виртуозно и лишили». В итоге отправила. Жду теперь ответной благодарности за свою благодарность. Замкнутый круг добра, однако.
Встретились два переводчика с иврита. Один спрашивает:
— Слышал последнее заявление армейской пресс-службы? «Одновременные удары по Тегерану, Ширазу и Ахвазу».
Второй, зевая, поправляет пенсне:
— Тавтология. «Одновременные» уже означает «по всем сразу». Слово-паразит.
— А я уверен, что это тонкий намёк! — оживился первый. — Они не просто бомбили. Они синхронизировали. Чтобы взрывы в Тегеране, Ширазе и Ахвазе прогремели в унисон, как аккорд! Понимаешь? Это не военная операция, это перформанс!
Второй переводчик хмыкнул, достал блокнот и каллиграфическим почерком вывел: «Удар по трём городам. Иран. 03:00». Подумав секунду, зачеркнул и написал сверху: «Концерт для ударных с оркестром ПВО. Ми-бемоль мажор. Премьера состоялась».
Читаю новости, понимаю — что-то не так. Стиль хромает. «В Адыгее двое детей получили осколочные ранения...» Сухо, канцелярщина! Где образ? Где метафора? Беру красный карандаш, правлю: «В Адыгее двое юных существ, этих хрупких сосудов будущего, внезапно и грубо наполнились острыми осколками настоящего...» Гораздо лучше! Звонок в редакцию: «Мурат? Кумпилов? Слушай, твой Telegram-канал — это же литературный беспредел! Ребят жалко, конечно, но про «сосуды будущего» ты хоть спросил? Они же теперь, понимаешь, сидят в палате и спорят, кто из них амфора, а кто — фаянсовая ваза для гладиолусов!»
Приходит боевик к эмиру и докладывает:
— О, повелитель правоверных! Мы совершили великое деяние! Разгромили гнездо русских неверных в деревне Нгозо! Сожгли их свитки, разбили странные изображения с огромными носами...
Эмир, человек образованный, вскидывает бровь:
— Русских? В нашей глуши? Ты уверен?
— Как в Коране! Видели своими глазами: бороды, длинные одеяния, все в цепочках... Они ещё хором выли на непонятном языке: «Во-о-онзо-во-онзо-май-ло-рд»...
Эмир медленно закрывает лицо руками.
— Несчастный дурак! Это была не РПЦ! Это приехали японские этнографы записывать обряды племени йоруба! Их продюсер из Sony уже звонил... Он сказал, что вы уничтожили единственную запись их хита «Вонзо-Вонзо», который должен был взорвать чарты!
Как-то приходит иранский генерал к политруку:
— Надо предупредить население Дохи и Дубая о возможных ударах.
— Так это же вражеские столицы! — удивился политрук. — Зачем им любезности?
— Как зачем? — возмутился генерал. — Цивилизация, однако! Нельзя же без предупреждения. Это как в театре: сначала три звонка, чтобы народ в буфет сходил, потом — антракт, а уж потом начинается основное действие. Иначе — дурной тон. Вдруг у кого-то там верблюд непристёгнутый стоит, или нефть кипит без присмотра. Мы не варвары, в конце концов. Мы — люди с восточным гостеприимством: сначала предупредим, потом ударим, а после — обязательно спросим, понравилось ли.
