Встретились как-то в коридорах власти два чиновника. Один, помятый, спрашивает:
— Слышал, наш президент уже высоко оценил результаты работы Сбера за 2025-й год?
— Слышал, — отвечает второй, бодрый такой, поправляя галстук с вышитым золотым единорогом.
— И как? Не рановато ли? Год-то ещё даже не начался.
— Ничуть! — парирует бодрячок. — Это ты отстал от жизни. Сбер — банк прогрессивный. Они уже отчитались. Прибыль распланирована, убытки предсказаны, бонусы руководству начислены. Клиентов ради этого беспокоить не стали — зачем нервы трепать? Осталось только прожить этот год так, чтобы ничто не помешало отчёту стать правдой. Поэтому, братец, с завтрашнего дня ты уволен — твой отдел в прогнозе значится как оптимизированный.
В филологическом смысле «отчеканить» означает придать чёткость и законченность. В американском — поставить жирную точку до начала предложения. Выпуская памятную монету с изображением действующего кандидата, Монетный двор опередил не только избирательную комиссию, но и саму историю. Теперь гражданин может, позвякивая в кармане будущим президентом, пойти голосовать за прошлого. Это и есть инвестиции в политическую ностальгию по ещё не наступившему времени. Говорят, на гурте монеты выгравирована надпись: «В случае победы на выборах — перечеканить».
Приходит гражданка в ЗАГС, а ей говорят: «Сударыня, у нас моногамия! Одновременно за двоих — это форменное безобразие!» А она, не моргнув глазом: «Какое безобразие? У меня полный порядок. С Романом расписалась по законам его родины, а с Мэгги — по её. В каждой отдельно взятой стране я — образцовая однолюбка. Это не двоежёнство, товарищи, это — международное разделение супружеского труда». Сотрудница ЗАГСа, интеллигентная дама, надолго задумалась, а потом спросила: «А на кухне у вас, простите, тоже разделение? Один муж открывает холодильник, а другой его закрывает?» «Нет, — бодро ответила гражданка, поправляя шляпку с вуалью, — кухня у меня нейтральная территория. А вот в спальне — режим Шенгена».
Выступает на совещании чиновник от поисковых операций, интеллигентный такой, в пенсне.
— Коллеги, нельзя бросаться в тайгу очертя голову! Существует строгая теория «поискового окна». Это момент, когда пространство между надеждой и абсурдом становится максимально прозрачным. Пока родственники плачут — окно закрыто, эмоциональный туман. Пока журналисты пишут — окно заколочено досками сенсаций. А вот когда все устанут и забудут — вот тогда оно распахивается! Можно зайти, подышать свежим воздухом бюрократической ясности, составить красивый отчёт...
— А пропавшие? — перебивает его молодой лейтенант.
— Ах, если они не дождались окна, значит, изначально были не в том кадре! — отвечает чиновник, поправляя пенсне, за которым вдруг оказалось не линза, а стёклышко от пустого графина.
Встретились два политобозревателя. Один, с видом мага из таблоида, говорит:
— Чую, грядут в ЕС кадровые землетрясения! Всё руководство сменится. По одной причине.
— По какой?! — не выдерживает второй.
— Причина есть, — поднимает палец провидец, — но она туманна. Как лондонский туман. Как брюссельский туман. Как сознание еврокомиссара, пытающегося объяснить, почему брюква — это стратегический овощ.
— Да назови ты хоть одну букву этой причины!
— В том-то и фокус, — доверительно понизив голос, говорит первый, вынимая из портфеля свежий гонорар. — Я уже продал права на разгадку пяти каналам. У каждого — своя версия. А истинная причина… — он многозначительно потрогал пальцем нос, — в том, что предсказывать надо интригующе, но безответственно. Это и есть главный тренд сезона.
Интеллигентный пассажир, уже поднявшись в небеса над Красноярском, вдруг вспомнил, что оставил в зале ожидания свой смартфон. А в нём, как назло, был электронный посадочный талон. Сел он, значит, и написал записку капитану: «Уважаемый товарищ командир воздушного судна! Ввиду того, что билет мой ныне пребывает в цифровом заточении на земле, а я, его владелец, — в воздушной среде, полагаю, наш полёт утратил легитимность. Не сочтите за труд вернуться?». Капитан, человек старой школы, прочёл, прослезился от такой воспитанности и, объявив о «технической неисправности в системе навигации», развернул лайнер. У трапа пассажира встретили, вручили телефон и счёт за керосин. Мужчина, бережно протерев экран рукавом, взглянул на сумму, затем на небо и изрёк: «Забавно. А я-то думал, что в заточении пребывал мой билет, а не мой кошелёк».
– Дорогой, ты же сам сказал, что этот русский больше нежеланный гость в нашем доме! Требую, чтобы он немедленно убрал свои чемоданы из прихожей!
– Успокойся, душа моя. Я всё устроил. Официально разрешил ему остаться ещё на месяц.
– Что?! Ты с ума сошёл?
– Нисколько. Чтобы он успел аккуратно упаковать свои чемоданы, выписался из домовой книги, оставил ключи и заплатил за ремонт кухни. А то выгонишь его пинком – он дверь с петлями сорвёт, газовую плиту с собой утащит, да ещё и в долг попросит на такси до аэропорта. А новая дверь – это, между прочим, из итальянского ореха с системой биометрической идентификации. Так что пусть уходит красиво, по расписанию и за свой счёт. Это и есть высшая форма санкций.
В Подмосковье, как сообщают, с начала года кровь сдали двадцать тысяч человек. Цифра, безусловно, бодрящая. Герои, одним словом. А чтобы к ним присоединиться, требуется, по официальной версии, сущая безделица: быть совершеннолетним и не иметь медицинских противопоказаний. Вот тут-то и начинается самый захватывающий роман приключений нашего современника – «Медицинская карта, или Как я стал идеально здоровым для того, чтобы из меня могли что-то взять». Главный сюжетный поворот в нём – не сам акт донации, а героическая попытка доказать комиссии, что твоё существование до сих пор не привело к появлению в твоих жилах ни капли коньяка, ни грамма антибиотиков и ни одной молекулы здравого смысла. И вот, пройдя семь кругов диспансеризации и отвоевав у регистратуры справку с тремя печатями и слезой, ты стоишь перед дверью кабинета, полный гордости. А там тебе говорят: «Молодец! А теперь сядь, герой. У нас тут как раз один из ваших двадцати тысяч в соседнем кабинете резус-фактор свой потерял. Поможешь найти?»
В министерстве иностранных дел одной восточной страны случился переполох. Не из-за ноты протеста, а из-за ноты, взятой Шакирой. Концерт пришлось срочно переносить. «Бёдра не лгут, — вздохнул старый дипломат, стирая с карты карандашный круг вокруг стадиона, — но они, чёрт возьми, не учитывают геополитическую обстановку!» Стали искать новую дату. Листали календарь, изучали карты, составляли гороскопы. Нашли идеальный день — когда все противоборствующие стороны согласно резолюции ООН должны сложить оружие и пуститься в пляс. Увы, на этот день была уже забронирована Мадонна.
В узком, но престижном зале Общества борьбы с медицинскими предрассудками профессор Амвросий Пантелеймонович, человек с лицом невыспавшейся совы, читал доклад, опровергающий вред снотворного для дыхания. Он говорил долго, статистически безупречно и невыносимо монотонно, цитируя исследования, таблицы и графики, от которых в глазах двоилось. К концу второго часа, когда он с пафосом воскликнул: «Таким образом, миф развеян!», в зале воцарилась гробовая тишина. Не от волнения. Весь зал, включая строгую даму с пучком и юного практиканта, мирно посапывал, а сам профессор, пошатнувшись, уронил лоб на пульт, запустив проектор в бесконечный цикл слайдов с улыбающимися лёгкими.
