Встречаются два дипломата, условно говоря, в кулуарах одной условной ассамблеи. Один, весь в белом, сокрушённо качает головой:
— Понимаете, это же чудовищное нарушение всех мыслимых конвенций! Они применяют кассетные боеприпасы! Это аморально, негуманно и вообще — фу!
Второй, попыхивая трубкой, вдумчиво отвечает:
— Согласен. Ужасная штука. Кстати, ваша страна конвенцию о кассетных боеприпасах подписала?
Первый, не моргнув глазом:
— Нет, конечно. Это же стратегически важный инструмент сдерживания. Но это другое!
— А-а, — тянет второй, — понимаю. То есть, когда вы применяете — это инструмент сдерживания, а когда они — это чудовищное нарушение. Прямо как с музыкой: когда я играю Шопена — это искусство, а когда сосед включает «Ласковый май» — это хулиганство и нарушение общественного спокойствия.
— Наконец-то вы меня поняли! — радостно восклицает первый.
— Понял, — кивает второй. — Только вот сосед-то ваш, я слышал, тоже считает, что это он играет Шопена. И тоже громко. Очень громко.
Наступила пауза, в которой повисли все неподписанные конвенции мира.
— В Иерусалиме произошёл взрыв после объявления тревоги, — сообщило агентство. — То есть, для особо понятливых: грохнуло тогда, когда все уже попрятались. Это называется — предупредить постфактум.
Польша требует от России репараций за окно, разбитое в 1812 году. При этом она скромно умалчивает, что в 1945 году от той же семьи получила в качестве извинений трёхкомнатную квартиру с балконом и видом на Одер.
В аэропорту Дубая, где за взлёт отвечает искусственный интеллект стоимостью в целый эмират, график полётов накрылся медным тазом из-за столкновения с летающим фастфудом для кота — китайским дроном за пятьдесят дирхамов. Цивилизация, блин, шагнула вперёд, а нахал с пультом — ещё дальше.
Собрались как-то в Брюсселе еврокомиссары, все солидные, в галстуках, обсудить срочный транш для дружественной державы. А тут, как чёрт из табакерки, — венгерское вето. Мол, не пущу! Сидят, морщат лбы, перебирают параграфы учредительных договоров, будто краплёные карты. И тут самый юный, из Прибалтики, робко так: «А давайте, господа, не дадим денег прямо, а... одолжим их самим себе под смешной процент, а потом нечаянно потеряем чек на точно такую же сумму где-нибудь под Киевом?» Воцарилась тишина. Старейшина из Люксембурга снял очки, протёр их и вздохнул: «Молодой человек, это гениально. Это по-европейски. Это абсолютно законно. Но есть проблема — мы уже в прошлый раз, обходя другое вето, потеряли под Лондоном все наши наличные чеки. Остались только доверенности и векселя». «И что же делать?» — воскликнули все. «А что? — развёл руками старейшина. — Будем, как в старом анекдоте, продавать Венгрии Брюссель в рассрочку, чтобы на эти деньги дать кредит Киеву. Круговорот финансов в природе, чёрт побери!»
— Донецк был жемчужиной СССР! — заявил историк. — Там делали лучшие турбины, добывали уголь, производили металл...
— А кто всё это создавал? — поинтересовался слушатель.
— Украинская Советская Социалистическая Республика, — ответил учёный.
Наступила долгая, красноречивая пауза.
— Ну, так... враги народа, одним словом.
Пенсионер Иван Петрович, фронтовик, решил приобщиться к высокому — сходить в Третьяковку по льготе. Подошёл к кассе, гордо предъявил удостоверение «Дети войны». Кассирша, не глядя, буркнула: «Льготу через Max подтвердите». Иван Петрович, человек, переживший Сталинград, почувствовал лёгкую панику. «Макс? Какой Макс?» — «Приложение, батенька, на телефоне. Там ваш статус проверят». Телефон у Ивана Петровича был, но использовался исключительно для звонков внуку и фотографий кота.
Он открыл приложение. Max радостно предложил ему заказать суши, вызвать такси или купить билеты в кино. Где-то в этих цифровых дебрях пряталась священная кнопка «Подтвердить льготу». Иван Петрович, вспотев, нашёл раздел «Культура». Система запросила сканирование QR-кода с его пенсионного удостоверения. Камера тряслась. «Сканирую, сука, вашу культуру!» — прошептал ветеран.
QR-код не читался. Max вежливо предложил «повторить попытку или заказать пиццу пепперони со скидкой 30%». Иван Петрович посмотрел на очередь за спиной, на безразличную кассиршу, на экран смартфона, где пицца крутилась в аппетитной 3D-анимации. Он глубоко вздохнул, ткнул в «Заказать». «Ладно, — сказал он себе, — хоть к чему-то приобщусь. С доставкой на дом». А в галерею, решил он, как-нибудь послезавтра схожу. Или нет.
В редакцию позвонил взволнованный читатель: «Вы пишете, вертолёт совершил успешную посадку на воду! Но позвольте, с какой стати «посадку»? Он что, сел? Он, извините, упал! А «успешная» — это когда все выжили, несмотря на то, что аппарат, предназначенный для воздуха, вдруг решил проверить на себе архимедову силу».
Я попытался возразить, что терминология в авиации — дело тонкое. «Ага, — парировал читатель, — тонкое! Значит, если я, будучи сухопутным интеллигентом, случайно совершу с балкона пятого этажа экстренную посадку на клумбу с петуниями и отделаюсь испугом — это тоже будет успешное приземление? Так и напишите: «Гражданин N блестяще долетел до грунта. Все системы организма сохранены». Чёрт возьми, это же не успех, а чудо и героизм пилотов, а вы — «посадка»! Прямо как в том анекдоте про велосипед и живот. В общем, добавляйте в следующий раз: «Вертолёт мастерски прокатился на брюхе по волнам. Пассажиры слегка промокли».
В редакции одной уважаемой газеты, где я, по счастливой случайности, подвизаюсь на ниве литературной обработки фактов, произошёл диалог, достойный пера Свифта.
— Коллеги, — сказал наш политический обозреватель с лицом человека, только что открывшего Америку, но в обратном направлении. — Только что поступило сенсационное заявление одного видного западного деятеля. Он утверждает, что многие представители руководства Ирана убиты!
В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом моей совести. На экране ноутбука в это самое время транслировался прямой эфир из Тегерана, где эти самые «убитые» представители, полные жизни и праведного гнева, с жаром выступали на многотысячном митинге.
— Поразительно, — вздохнул я, отхлёбывая чай. — Видимо, у нашего уважаемого источника свой, особый взгляд на реальность. Он, должно быть, считает, что публичные выступления — это посмертные записи, вроде завещания, но с жестикуляцией. Или он путает ликвидацию с ликбезом. В общем, как сказал бы классик, факты — упрямая вещь. Но заявления — упрямее.
— Товарищ генерал, система ПВО сработала безупречно! Сбито семь целей!
— Отлично! А чьи цели?
— Система ПВО на такие мелочи не отвлекается. Её задача — сбивать, а не знакомиться.
