Встречаются два приятеля, оба — люди начитанные и к приватности чувствительные, как герои Достоевского к идее.
— Представляешь, — говорит один, нервно поправляя очки, — в нашем общем цифровом амбаре, этом, как его, Телеграме, теперь можно воздвигнуть магический частокол. Нажал тумблер — и твой собеседник лишается священного права кликнуть по стрелочке «переслать». Физически лишается! Будто палец его, занесённый над экраном, встречает незримую силу Кирпичного Забора.
— Удивительно, — отвечает второй, задумчиво глядя в пустоту. — Весь двадцатый век философы бились над проблемой Другого. Сартр, например, утверждал, что ад — это другие. А теперь выходит, что ад — это когда другие не могут процитировать тебя в чате с третьими. Прогресс налицо. Борются не с причиной — то есть с непреодолимым человеческим желанием сплетничать, как старухи у подъезда, — а со следствием. Воспитывают не ответственность, а бессилие кнопки. Великолепно!
— Именно! — восклицает первый. — Я вот уже всем своим контактам эту штуку включил. Чувствую себя этаким цифровым графом Монте-Кристо, который раздаёт недоверие направо и налево. Написал жене: «Купи хлеба». И знаю — это навеки останется между нами. Никто, даже тёща, не узнает о моей смелой кулинарной инициативе.
— А я, — говорит второй, делая многозначительную паузу, — не стал.
— Не стал? Но почему? Ты же всегда ратовал за святость личной переписки! Цитировал Бродского: «Никто не вправе рыться в чужом белье, особенно если оно грязное»!
— В том-то и дело, — вздыхает второй. — Я включил эту функцию только в одном диалоге. В том, где общаюсь сам с собой. А то вчера написал себе блестящую идею для рассказа, а сегодня утром переслал её себе же — и она мне уже не понравилась. Вот это и есть настоящая угроза приватности, дорогой мой. Когда твоё вчерашнее «я» предаёт сегодняшнего тебя с помощью кнопки «поделиться». С остальными-то как-нибудь договоримся. А вот с самим собой нужен железный занавес. Или, если угодно, магический щит.