Представьте картину: конец девяностых, Кремль. Путин, уже фактически назначенный преемником, заходит в кабинет к Ельцину. Борис Николаевич смотрит на него, как на новый костюм, который ещё не обтёрся.

— Борис Николаевич, — начинает Владимир Владимирович, склонив голову. — Вопрос организационный. Вот, скажем, завтра утром. Проснётся страна. Ей кто-то должен управлять. Можно я, на время вашего отсутствия, так, условно... буду этим заниматься? Чтобы народ не волновался.

Ельцин хмыкает, поправляет галстук:
— Володя, а кто тебе мешает? Работай!

— Так-то оно так, — не отступает Путин. — Но формальности... Субординация. Чтобы всё по-честному. Я вот думаю: я приду, сяду за ваш стол... Можно?

Борис Николаевич машет рукой:
— Да сиди где хочешь! В шкафу, если нравится!

— Нет, за столом, — настаивает будущий президент. — И, допустим, буду я там бумаги подписывать... Вашим карандашом. Можно?

— Карандашом можно, — уже теряя терпение, соглашается Ельцин.

— И печатью вашей... Можно?
— Печатью можно! Хватит уже!

Путин, довольный, кивает, делает шаг к двери, но на пороге оборачивается:
— Борис Николаевич, а кнопку... Ту самую, ядерную... На полчасика, чисто потренироваться... Можно?

Тут Ельцин просто указал на дверь. Молча. Красноречивее любого «нет». Формальности, блин, соблюли.