Вот, граждане, жизнь. Человек сидит в своей комнате, один. А на него смотрят сто тысяч человек. Феномен! Раньше, чтобы на тебя сто тысяч смотрели, надо было или упасть в прорубь, или стать начальником. А сейчас – пожалуйста: сидишь, моргаешь, и тебя обожают. Вопрос: кого обожают?

Вот сидит, скажем, товарищ. Нет, не товарищ. Товарищка. Сидит, улыбается. Кожа – как у младенца, только у младенца она своя, а тут – как будто с завода. Глаза – как озёра, губы – как сердечко. И все думают: вот она, настоящая! Современная Венера из интернета! И подписываются, и дарят ей виртуальные букеты, и сердцем стучат. А она им подмигивает своим идеальным, сгенерированным глазом.

И всё бы ничего. Жили бы в этом цифровом раю. Но техника, граждане, она, как наша совесть, – имеет привычку отключаться в самый неподходящий момент. Вот щёлк – и фильтр слетел. Не виноградный, а фильтр-то, который лицо держал.

И показалось лицо. Обычное человеческое лицо. Немного уставшее. Немного прожитое. Совершенно нормальное, между прочим, лицо! Не страшное, не уродливое – просто лицо. Как у всех нас, которые не в мониторе.

И что вы думаете? За минуту сто сорок тысяч человек взяли и отключились. Тихо так. Без скандала. Просто перестали стучать сердцами и дарить букеты. Испарились. Как будто их и не было.

И сидит теперь человек. Один в комнате. Настоящий. И смотрит на настоящий экран, где цифра подписчиков тает, как мороженое на асфальте. И главный вопрос даже не в том, куда делись сто сорок тысяч. Главный вопрос, граждане, в другом: а кто, собственно, только что исчез? Она? Или они?

Вот и получается, что самый прочный брак в наше время – это брак между человеком и нейросетью. А развод – один щелчок. И алиментов не платить. Только вот душа, она, понимаешь, болит. Не у нейросети, конечно. У того, что за ней осталось.