Ехал я как-то по Новорижскому шоссе, размышляя о судьбах русской литературы. Вдруг вижу: на обочине фигура в позе, достойной кисти Перова. Мужичок, весь в каких-то живописных, я бы сказал, даже театральных потёках, машет рукой, полной немого укора и трагической безысходности. Остановился, разумеется. Интеллигентный долг, знаете ли.

— Брат! — сипит он, припадая к стеклу. — Подкинь до поворота… Меня тут… понимаешь… — И многозначительно обводит взглядом пустынную лесополосу.

— Драма? — участливо спрашиваю я.
— Да не, бытовуха, — отхаркивается он. — Но с элементами триллера. В машину можно?

Сажает он**ся** ко мне, и начинает**ся** монолог. Не просто нытьё, а целый эмоциональный этюд! Со слезами, с паузами, с взглядами в потолок салона, будто там суфлёр сидит. Жалуется на неких «злодеев», на «произвол», на то, что «скорую» и «ментов» боится паче огня. Я слушаю и мысленно аплодирую: какой типаж! Какой сочный, почти гоголевский, образ жертвы обстоятельств!

И вот, когда мы миновали пост ДПС, мой пассажир резко меняет регистр. Из трагика превращается в героя абсурдистской пьесы. Хватается за ручку двери и орёт благим матом:
— Карету мне, карету! Похищают! Помогите, добрые люди, насилуют мою гражданскую позицию!

Тут, как по писаному, из-за придорожных кустов вываливается «критическая масса» — двое верзил в спортивных костюмах, с лицами, на которых недовольство жизнью застыло, как гипс.
— Это что за безобразие? — басит первый, заглядывая в окно. — Человека в таком состоянии, и — в салон? Ты, писатель, понимаешь, какую ответственность на себя взял?
— Мы, — подхватывает второй, с деловым видом выуживая из кармана пачку «Беломора», — можем всё замять. Творчески. За скромный гонорар. Или… — Он бросает многозначительный взгляд на бардачок, — мы начнём искать вдохновение. И, боюсь, найдём.

Тут во мне проснулся не просто гражданин, а литературный критик. Я вздохнул, достал из портфеля не диктофон, а блокнот.
— Коллеги, — сказал я. — Ваша схема — это вторично. Прямой плагиат с боевиков девяностых. Персонаж «жертвы» —.