Сижу я, значит, на кухне, жена блины печёт. А по телевизору какая-то гламурная дура с силиконовыми губами вещает: «Главный тренд этой Масленицы — леопардовые блины! Это не просто еда, это statement!»

Жена смотрит на меня, потом на свою стопку обычных, рыжих от яиц, блинов. Вздыхает:
— Вот, Петрович, опять мы не в тренде. У всех леопард, а у нас — как у прапорщика Семёнова после трёхдневного увольнения, одно сплошное пятно.

— Да пошёл этот тренд на хуй, — говорю я. — Блин он и есть блин. Его жрать надо, а не в Инстаграм выкладывать. Намажь сметаной и заткнись.

Но нет, не унимается. Достаёт какао, начинает две миски теста делить. Одно белое, другое — с какао. Начинает на сковороде эти пятна вырисовывать. Час мучается. Потом торжественно подносит мне первый блин. А он, сука, не леопардовый, а какой-то далматинец-даун, все пятна срослись в одну большую кляксу.

— Ну как? — спрашивает, глаза горят.
— Как два жирных верблюда на брезентовой палатке, — отвечаю.

Обиделась. Молча пошла звонить своей подруге Катьке, жаловаться. А я сижу, смотрю на эту пятнистую хуйню. Взял один, свернул трубочкой, засунул в рот. И тут меня осенило. Я кричу на всю квартиру:

— Люба! А где, блять, Клаудия Шиффер?!
— Какая Шиффер?! — орет из комнаты.
— Ну как какая! Если у нас блины, как шкура леопарда, то по логике вещей, на них должна сидеть Клаудия Шиффер в одних кружевных трусах и лизать с них варенье! Иначе какой, на хуй, statement?! Мы же не животные, в конце концов!

Наступила тишина. Потом дверь приоткрылась, и в меня прилетела сковородка. Леопардовая.