Сижу я дома, смотрю телек, жена на кухне пельмени лепит. А у меня в тумбочке, под парой казённых кальсон, лежит колечко. Не простое, а с фианитом, размером с пол-морковки. Для неё. На юбилей. До которого ещё две недели.

И вот она мне говорит:
— Ты чего такой задумчивый? На Клаудию Шиффер опять засматривался в журнале?
— Да нет, — говорю, — про верблюда думаю.
— Про какого ещё верблюда?
— Ну, представляю, — говорю, — идёт он по пустыне, горб набит водой, а рассказать об этом никому не может. Мучается, бедолага. Секретничает.
Жена на меня посмотрела, будто я с Марса упал:
— Ты, мужик, совсем охренел. С работы пришёл — молчишь. Ужинаешь — молчишь. В туалет сходил — тоже молча. Как будто государственную тайну в сортире спрятал.
А я-то знаю, какая у меня тайна! В тумбочке! И прёт меня от этого знания так, что готов на площади встать и кричать: «ЛЮДИ! Я ЩЕДРЫЙ! Я КОЛЕЧКО КУПИЛ!».

Но молчу. Как партизан. На третий день жена к соседке-психологу сходила. Та ей диагноз поставила: «Латентная измена, осложнённая немотой». Вечером жена ставит передо мной упаковку презервативов и бутылку водки:
— Выбирай. Либо ты мне всё рассказываешь, кто она, либо иди и захерачься в стельку, чтобы я тебя не слышала.

А я взял и бухнул полстакана. Потом ещё. Развязался язык. Говорю:
— Ладно… Не выдержал… В тумбочке… под кальсонами…
Она, вся побледневшая, к тумбочке кинулась, вываливает оттуда всё. Находит коробочку. Открывает. Смотрит на колечко. Молчит. Потом тихо так:
— Это… мне?
— Ну да, — говорю, — юбилей же скоро… Хотел сюрприз…
Она смотрит на кольцо, потом на меня, потом опять на кольцо. И выдаёт:
— Дурак. Размер-то не мой. Это ж на палец Клаудии Шиффер, блядь. Или того верблюда твоего.
Вышла, хлопнула дверью. А я сижу, смотрю на это хуёво-прекрасное кольцо. И понимаю, что теперь мой главный секрет — это где я, сука, вторую неделю ношу кальсоны прапорщика Сидорова, у которого я его и спиздил.