В Москве, как известно, ждут не дождутся. Не поезда, который, как обещали, прибудет с минуты на минуту, а настоящего, эпического, литературного снегопада. Того, о котором трубят все медийные рупоры, начиная от синоптиков, окончивших, судя по пафосу, не метеофакультет, а отделение античной трагедии, и заканчивая мэрией, которая уже закупила лопаты размером с совковую ложку, дабы не смущать народ размахом предстоящих бедствий.

И вот, проснувшись в предрассветной мгле, всё прогрессивное, интеллигентное человечество столицы, отложив томик Булгакова (ибо природа сама собиралась написать нечто в стиле «Белой гвардии»), устремилось к окнам. Ждали зрелища. Ждали катарсиса. Ждали, чтобы сугробы, как герои Достоевского, вознеслись до пятого этажа и завели с жителями неспешную, философскую беседу о бренности бытия и стоимости оттепели.

Каково же было всеобщее разочарование, граничащее с культурным шоком! За ночь титанических усилий атмосферы сугробы подросли на какие-то жалкие, неприличные, детсадовские шесть-семь сантиметров. Это вам не «яростный стройотряд», это – стыдливый пионерский звонок. Народ, подготовленный к «Апокалипсису сегодня», получил «Осенний марафон». Вместо симфонии Чайковского – детская дудочка.

На улицах воцарилась гнетущая, интеллектуальная тоска. Мужик у подъезда, почесав щетину, изрёк: «Ну что это, спрашивается, за метель? Это даже не Блок, это – Агния Барто. „Уронили мишку на пол“». Бабушка у газетного киоска вздохнула: «Обещали почти две трети месячной нормы. Дали. Наверное, от нормы февраля 1917-го года. Революционный минимализм, блин».

А ведущий специалист, господин Тишковец, тем временем, вероятно, дописывал поэму о великом противостоянии циклонов, где эти семь сантиметров – не снег, а слёзы Небес, пролитые над Москвой. И в этом, конечно, есть своя, особая, аркановская правда. Ибо истинное величие измеряется не высотой сугроба, а высотой надутой щеки. А щёки у нас, слава богу, ещё те.