Жизнь, товарищи, она такая штука, что всегда найдётся человек, который объяснит тебе, как ты неправильно радуешься. Вот, скажем, весна. Солнце. Снег осел, душа просит чего-то светлого, масляного, круглого. Народ, по старой памяти, блины печёт. Ну, грех, понятное дело. А как иначе? Всё, что приятно — либо грех, либо налогом обложено. Но тут подходит гражданин в рясе и заявляет: «Стоп! Ваше веселье — языческое безобразие! Ваше чучело — оккультная практика! Ваша Масленица — сплошной кошмар и ужас!»

И стоишь ты с горячей сковородой и думаешь: «Ну всё, пиши пропало. Теперь и блинов нельзя». Ан нет! Товарищ иерей, покопавшись в святцах, делает просвет: «Блины… можно. Но только в среду и пятницу!» И такой деловой, понимаешь? Бюрократ от богословия.

И возникает у меня вопрос. А что, если я в понедельник блин съем — он что, языческий? А если тот же блин, но в среду — он уже постный, православный, святой? Он что, в холодильнике лежал, молился? Или у него внутри начинка меняется: со вторника на среду грешная сгущёнка в покаянный творог превращается?

Вот и получается картина. Сидит народ в среду, ест разрешённые блины. Молча. Сурово. Без улыбки. Потому что смех — это уже массовое гуляние, а оно запрещено. Жуёт человек блин и думает о вечном. О том, что сжигать чучело — оккультизм, а сжигать блин на сковороде — кулинария. Граница, понимаешь, тонкая. Проведена калёной сковородой. Главное — вовремя перевернуть да в нужный день недели съесть. А то, не дай бог, в четверг откусишь — и уже не культурный россиянин, а дикий язычник, скатившийся в безобразие. И ведь не поспоришь. Он тебе по бумажке, по календарю. А у тебя только масло на губах. И молчание.