В кабинете, где пахло старыми чертежами и свежей резолюцией, собрались мудрецы от транспорта. Проблема была изящна, как соната Шопена, исполняемая на расстроенном баяне: граждане, едущие на Бутовскую линию, осмеливались роптать на интервалы. Жаловались, понимаете ли, что томительно долго ждут состав у перрона. Тягостное молчание нарушил седовласый теоретик, чей взор был устремлён в метафизические дали за окном.

– Коллеги! – воскликнул он, стукнув костяшками пальцев по столу. – Мы подходим к вопросу с вульгарно-бытовой, я бы сказал, кухонной стороны! Граждане жалуются не на интервал как таковой, а на его *неофициальность*! Они ждут десять минут, но эти десять минут – вне закона, вне регламента, они – дикое, необузданное время, время-бунтарь! Оно и угнетает дух.

Лица озарились светом высшего понимания.

– Предлагаю, – продолжал визионер, – узаконить хаос. Возвести томительное ожидание в ранг нормы. Не сократить интервалы, о нет! Увеличить их! Но – красиво, с изящной формулировкой в пресс-релизе. Пусть народ ждёт не десять безликих минут, а пятнадцать, но зато – санкционированных, утверждённых печатью, выверенных хронометрами! Они будут знать, что это не халатность, а продуманный технологический процесс. И жаловаться станет не на что. Ибо жаловаться на закон – это уже не бытовая претензия, а, простите, бунт. А кто у нас бунтовать станет? Правильно: никто. Ибо все будут интеллектуально заняты – осмыслением нового, глубокого интервала.

Решение было принято единогласно. А на следующий день пассажир, простоявший у края платформы восемнадцать минут, с гордостью сказал жене по телефону: «Дорогая, я не просто опаздываю. Я участвую в утверждённом временном эксперименте. Чувствуешь разницу?» Разницы, правда, не чувствовал никто, кроме бухгалтерии метрополитена, сэкономившей на одном лишнем составе. Но это уже была не наша, а сугубо финансовая поэзия.