Встречаются как-то два приятеля, оба из бывших филологов, ныне — ценителей абсента и постмодернистской тоски. Один, с лицом, помятым, как черновик сонета, обращается к другому:

— Слушай, а как зовут твоего парня?

Вопрос, надо сказать, был задан в эпоху, когда подобные формулировки уже никого не смущали, но всё ещё сохраняли налёт интеллектуального эпатажа. Второй, не моргнув и даже не оторвав взгляда от созерцания собственного шарфа, завязанного узлом, напоминающим о тщете бытия, ответил с ходу:

— Никита. И он полностью побрит.

Наступила пауза, столь густая, что в ней можно было бы выращивать метафоры для будущих диссертаций. Первый филолог, чей ум был отточен на разборе «Евгения Онегина» по косточкам, почувствовал в этом лаконичном ответе целый пласт культурных кодов.

— Позволь, — начал он, закуривая папиросу с видом человека, раскрывающего тайный смысл «Мастера и Маргариты». — Ты, разумеется, намекаешь на этимологию? «Никита» — победитель. Но победитель чего? Собственной растительности? Или, быть может, общественных предрассудков о гендерной принадлежности имени? А бритость… Это же чистый лист! Tabula rasa! Ты представляешь, какая это мощная деконструкция образа? Он — не просто Никита. Он — концепт. Манифест. Анти-борода. Пост-Никита!

Второй филолог медленно перевёл на него взгляд, в котором читалась бездонная усталость от всего семиотического.

— Нет, — произнёс он с ледяной простотой. — Он просто мой брат-близнец. И у него стригущий лишай. А зовут его Владимир.

Первый филолог затянулся так, что папироса потухла. Весь его великолепный теоретический карточный домик рухнул под тяжестью идиотской реальности. Он молча смотрел на тлеющий кончик, чувствуя себя полным говном. Но не из-за брата-близнеца. А из-за того, что жизнь, эта бездарная графоманка, снова написала концовку тупее, чем он мог себе вообразить.