Воззвал я, значит, к супруге, дабы руку помощи в простом деле приложила: полочку книжную, ту, что кривится, слегка подправить. «Александр, — молвила она тоном, каким обычно объявляют о начале симфонического концерта, — ты не механизм просишь починить, ты к хранителю домашнего культурного слоя обращаешься!»

И понеслось. Для начала был проведён пленум с участием кота Мурзика (как «представителя вертикально ориентированной фауны»). Затем была извлечена монография «О колебаниях: от маятника Фуко до советской мебели 70-х». Потом она озаботилась подбором фоновой музыки, дабы «ритм забивания гвоздя соответствовал внутреннему пульсу тектонической плиты, на которой стоит наш дом».

Когда же, наконец, молоток был вознесён над бедной головой шурупа, раздался вопрос, от которого у меня заныл висок: «Дорогой, а ты уверен в жанровой принадлежности этой полки? Она у нас функционализм или всё же намёк на поздний конструктивизм с элементами абсурда?» Я, признаться, уже был уверен лишь в том, что полка — это намёк на мою скорую кончину.

В финале акта, когда я, придерживая эту злополучную доску, онемел от усталости, она отложила инструмент и с видом первооткрывателя заявила: «Знаешь, проблема не в полке. Проблема в онтологической неустойчивости всего концепта «вещь на стене» в условиях экзистенциального вакуума постмодерна. Давай лучше выпьем чаю и обсудим это».

И мы сели пить чай. А полка так и осталась висеть, кривясь, как усмешка идиота. Но зато теперь я точно знаю, что она — не просто полка. Она — артефакт. Артефакт моей глупости, с которой я когда-то попросил о помощи.