Сидим мы как-то с мужиками на кухне, решаем глобальный вопрос: как поделить последнюю банку тушёнки, чтобы никто не обиделся. Споры, аргументы, уже почти договорились. И тут из-под дивана раздаётся тоненький голосок:

— А я считаю, что без моего участия вы эту проблему не решите!

Мы затихли. Смотрим друг на друга. Отодвигаем диван, а там — домовой. Сидит на пыльном мячике, руки в боки, морда серьёзная.

— Вы тут тушёнкой торгуете, — говорит, — а меня, основного потребителя крошек со стола и вибраций от ваших споров, даже в переговорный процесс не включили! Это, между прочим, нарушение всех мыслимых и немыслимых конвенций. Я требую признать мою субъектность и выделить мне законную долю — двадцать процентов от харчей и право вето на включение света после полуночи.

Мы молчим. Потом Вадик берёт банку, открывает, откладывает ложку тушёнки на блюдечко и ставит под диван.

— Договорились, — говорит. — Но вето на свет — это перебор. И признаём мы тебя или нет — всё равно будешь тут жить.

Домовой подумал, хмыкнул и потянул блюдечко к себе.
— Ну, ладно. На безрыбье... Главное — процесс пошёл.