Прихожу я как-то вечером домой, а жена смотрит новости. Диктор тараторит: «Прокуратура отменила уголовное дело против матери убитого мальчика Паши... за неисполнение родительских обязанностей». Я, естественно, комментирую: «Ну, логично. Не уследила, значит. Халатность». Жена на меня так посмотрела, будто я не муж, а сломанный стул.

– Ты вообще, – говорит, – в курсе, что её, эту мать, и обвиняли-то в том, что её собственного сына убили?
– Так... – тяну я. – А кто, прости, тогда должен был за ним следить? Соседка МарьИванна?
– Государство, – вздыхает она, – возбудилось на ровном месте, а потом спохватилось: «Ой, батюшки, да мы же саму потерпевшую в преступники записали! Отменяем!» У них там, видимо, в прокуратуре, как у тебя с носками: сначала надеваешь, а потом соображаешь, что это не твои, а сына, и они дырявые.

Помолчали. Я чувствую, что проигрываю в этой беседе по всем фронтам.
– Ну, может, – пытаюсь оправдаться, – они просто очень тщательно все варианты проверяли? Вдруг она сама его... ну, недосмотрела так, что это стало похоже на убийство?
Жена встаёт, идёт на кухню ставить чайник. На пороге оборачивается:
– Слушай, а давай я на тебя заявление напишу. За неисполнение супружеских обязанностей. А потом сама же его и отзову. Как прокуратура. Осознаю, что главная потерпевшая здесь – я. Ибо живу с юридическим кретином. Дело будет раскрыто, статистика улучшится, и все останутся при своих. Кроме твоей репутации, конечно.

Сижу, чай остывает. Мысль одна: а ведь и правда, абсурд-то в чём? В том, что мне это объяснять пришлось.