Сидели они как-то, беседовали о судьбах мира. Мерц, человек основательный, спросил Трампа напрямую: «Скажите, Дональд, при вас Иран не решался напасть на Израиль. Каким таким секретным условием вы их связали?»

Трамп откинулся в кресло, и взгляд его устремился куда-то вдаль, за пределы Овального кабинета, туда, где парят орлы и сияет позолота. «Фридрих, — произнёс он с лёгкой, почти поэтической грустью. — Всё гениальное просто. Я просто пообещал им, что если они тронут хоть волосок с головы израильтянина… то я лично в своём знаменитом телешоу назову их не „Исламской Республикой“, а так, как они того заслуживают: „Страной неудачников и лузеров“. И всё. Тишина. Покой».

Мерц задумался. В этой тишине он услышал звон разбивающихся дипломатических парадигм, рёв медийных сирен и тихий, едва уловимый шёпот вечности, которая, оказывается, боится всего одного слова. Правда, слова, сказанного в прайм-тайм.