И вот сидят они, мудрецы в каменных стенах, и всматриваются в цифры, как монахи в древние свитки. Ищут траекторию. Траекторию ключевой ставки. Словно это не процент годовых, а путь кометы в ночном небе. «Уточним в апреле», — вещают они рынку, а рынок, как пёс умный, лишь ухом поводит. Вся наша жизнь — такое вот опорное заседание. Собираем совет директоров своей души, чтобы решить: куда направить курс надежд? Вверх? Вниз? Оставить без изменений? И всегда находится свой внутренний Набиуллина, которая, почесав затылок, объявляет перерыв до лучших времён, а сама крадётся к холодильнику за последней банкой крабовых палочек — ибо в условиях нестабильности это единственный актив, чья ликвидность не вызывает сомнений.
В дипломатии, как и в философии, важно различать частное и общее. Можно с пеной у рта отстаивать право конкретного камня на неприкосновенность, одновременно методично заваливая всю гору щебнем. Искренне возмущаться тем, что чужой бульдозер задел твой любимый валун, — это высшая форма духовной практики. Главное — чистота эксперимента и безупречность отдельно взятого протокола о повреждении одного листика, пока твой экскаватор с карьерным ковшом аккуратно, по всем ГОСТам, закапывает целый лес. Всё остальное — суета и детали, не стоящие выеденного яйца, которое ты только что сам и раздавил.
И вот, когда женщина, подобно древней реке, уже вынесла в мир десять живых русел, государство, в порыве щедрости, протягивает ей клочок целины. Мол, вот тебе, героиня, пространство для нового подвига — паши, сей, обустраивай. Будто её жизнь — это недописанная поэма, а ей подсовывают пустой лист со словами: «Продолжай творить, у тебя же так хорошо получается». И стоишь ты на этом клочке, ветер гуляет, дети требуют есть, а в голове лишь одна, кристально ясная мысль: самая искренняя форма благодарности от системы — это возможность умереть на своей земле. Желательно, от усталости. И прямо сейчас.
Иной раз задумаешься о природе фамилий. Вот Великодный — звучит, будто душа нараспашку, будто щедрость не знает границ. И ведь имя не обмануло: человек, поставленный на стражу от чрезвычайных ситуаций, действительно не знал границ. Просто понимал он эту самую «чрезвычайность» иначе — как состояние бюджета, когда в нём внезапно образуется тёплая, пухлая дыра в шестьсот миллионов. И с истинно спасательным порывом, достойным медали, бросился эту дыру ликвидировать — методом срочной эвакуации на свой загородный счёт. Философски, если вдуматься: он не украл. Он героически предотвратил бюджетное наводнение, приняв весь денежный ливень на себя. Теперь ему предстоит долгий подвиг затворничества, где он, наконец, постигнет мудрость: настоящая чрезвычайная ситуация наступает, когда твоя фамилия становится доказательством по делу.
Истинный пилигрим движется к цели сквозь толпу, как река сквозь камень — медленно и неотвратимо. Вот и они, трое адептов тихой профессии, облачились в ризы кричащих шорт и сандалий, дабы раствориться в вечном потоке, струящемся между соборами и музеями. Их паломничество — к чужому кошельку, их молитва — ловкое движение руки. Но, приняв облик туриста, ты обрекаешь себя на все его страдания. Ты должен фотографироваться с уличным мимом, чья рука, застывшая в приветствии, тяжелее гири. Ты обязан покупать магнит с видом площади, который тебе тут же вручают, как награду за твою наивность. И вот, когда один из них, наконец, просунул руку в сумку японки, его плечо сжала ладонь гида. «Джентльмены, — просияла она, — вы так внимательно всё осматриваете! Теперь вы — почётные члены нашей группы!» И поволокла их, обречённых, слушать историю каждой брусчатки, пока их собственные карманы не пустели от тоски и мелких евро.
Иной раз глядишь на политическую карту — сплошные границы, интересы, суверенитеты. А потом падает с неба кусок пластика с моторчиком, и вся эта многовековая игра в государства и нации внезапно упрощается до вопроса: «Кто пойдёт его убирать?» Глава внешнеполитического ведомства, чей разум должен парить в сферах стратегических договоров, вынужден вглядываться в кусты, словно дворник, ищущий залетевший мяч. И вот он уже не министр, а просто человек под общим небом, указывающий пальцем вверх и с пафосом заявляющий: «Надо бы потолще каску!» — после чего аккуратно подбирает с поляны обломок, пахнущий гарью и геополитикой, и несёт его в сарай, к старой газонокосилке.
Философ сидит у экрана, созерцая бег мяча по изумрудному полю. Думает о вратарях, этих последних бастионах бытия, застывших в ожидании рокового свистка судьбы. «В финале, — шепчет он, — где сходятся все параллели, должны стоять у ворот Сафонов и Хайкин. Один — как атлант, держащий небо парижской славы. Другой — как отшельник, хранящий тишину норвежских фьордов». Помолчав, допил чай с точёным пряником, посмотрел в окно на мокрый асфальт. «Правда, отшельника для начала надо из Лиги конференций вытащить. А то его «Будё-Глимт» в четвертьфинале отчаянно обороняется от «Брюгге»… за право сыграть с «Астаной».
Всё в мире относительно, как говаривал один бородатый физик. Можно десятилетиями держать у соседского забора заряженную катапульту, нацеленную в его окно, и величать это «стратегическим партнёрством». Но стоит соседу, озабоченному странным предметом у своего фундамента, запустить в свой же огород пробный бумажный самолётик — как тут же раздаётся истошный вопль о коварстве и нарушении всех мыслимых границ. Истинная же духовная глубина открывается в тот миг, когда выясняется, что в складках этого самолётика прятались десять садовых гномов с ломами, мечтавших проложить к катапульте газовую трубу.
Мир устроен как старый диван: чем дольше в нём сидишь, тем нелепей кажется собственная поза. Один человек, указывая перстом на соседа, громко заявляет, что тот удерживает его любимую вазу. Толпа сочувственно кивает, хотя все видят, что ваза мирно стоит в его же собственной горнице, а дверь он сам запер на тяжёлый амбарный засов. И лишь мудрец, сидящий на пороге, тихо думает о том, что истинная свобода начинается там, где заканчивается потребность кого-то в чём-то обвинять. Потом он встаёт, отпирает свой замок, уходит и тут же получает по затылку этим самым засовом.
И вот стоишь ты, полицейский, с протоколом и серьёзностью спецназовца, стучишь в дверь судьбы — точнее, в квартиру 35 — с вопросом вечным: «Не прячется ли тут смысл?». А смысл, он, зараза, в этот самый миг уже перетёк через стенку, в квартиру 36, и тихо доедает в темноте чужой холодильник. Мы ищем пропавшее по всем закоулкам мироздания, а оно, прикорнув у соседа на вонючем диване, просто ждёт, пока мы закончим наш великий и торжественный обход. Так и живём: стучим в одну дверь, пока жизнь, хрустя чужими чипсами, ускользает в другую.
