Говорят, в наш век летают железные птицы с глазами-камерами, несущие смерть. И вот прилетели они к нам, в тихий город, где главные битвы — у касс в «Магните» по субботам. Губернатор, человек серьёзный, собрал журналистов и, глядя в камеру с видом полководца накануне Курской дуги, объявил: «Враг атаковал. Враг отбит. За неисполнение требований светомаскировки будет спрос». И все замерли в ожидании цифр потерь и масштабов разрушений. А оказалось, речь о том, что в ТЦ «Глобус» на сорок минут погасли люстры в фуд-корте, и теперь следователи выясняют, кто виноват в том, что борщ в «Столовой №1» остыл. И подумалось тогда: вот она, новая онтология — когда стратегический удар по инфраструктуре измеряется температурой пельменей в тарелке.
Смотрю новости — для поиска трёх детей в лесу под Звенигородом поднимают в воздух самолёт. И думаю: вот она, великая русская традиция — искать иголку в стоге сена, предварительно разбомбив стог авиацией. Душа наша, как тот ребёнок в чаще, — всегда где-то рядом, в двух шагах от дачи, но чтобы её отыскать, нам требуется развернуть операцию на уровне Генштаба. А потом окажется, что она тихо сидела на пеньке и ела землянику, наблюдая, как над ней с рёвом проносится вся эта цивилизация, вооружённая тепловизорами и добрыми намерениями. И только когда у самолёта кончится керосин, а поисковики, спотыкаясь, начнут ругаться на крапиву, она выйдет, вытирая липкие пальцы о штаны, и спросит: «А что, уже обед?»
И вот опять. Небеса, эта вечная метафора, закрываются на ремонт. Не по воле богов или стихий, а по воле человека с бланком и печатью из организации гражданской авиации. Шесть часов, говорили. А потом — «может, до утра». Фраза, достойная управдома из ведомства вечности. Будто небо — это скрипучая дверь в подъезде мироздания, которую то ли смажут, то ли нет, смотря по тому, найдут ли сантехника. И стоишь ты, пыльный путник, под этим куполом, глядишь на самолёт, замерший в зените, как муха в янтаре, и думаешь: как же трогательно, что даже бесконечность у них теперь по графику. Открытие — с девяти до шести, перерыв на обед, и, извините, форс-мажор. Вселенная, знаете ли, требует согласований.
В России вышел новый ЭКГ-рейтинг. И теперь ясно: политик — это диагноз. Один вызывает устойчивую синусовую тахикардию, другой — мерцательную аритмию, а третий — и вовсе клиническую смерть. Народ, как один большой пациент, лежит под кардиографом и молча выводит кривыми линиями свой вердикт.
Две цивилизации, возжелавшие вечной связи, выковали стальную артерию и нарекли её «Дружбой». По ней текло чёрное золото, а в договорах стояли возвышенные слова о единстве. Но философия учит: любая связь есть напряжение. И когда напряжение лопнуло, каждая сторона, с упоением Сократа, принялась доказывать миру, что нуждается в этой артерии менее всего. «Я могу и без», — говорила одна, созерцая ржавеющие задвижки. «А я и подавно», — вторила другая, устремляя взор к иным горизонтам. Они так увлеклись этим духовным состязанием в самоотречении, что забыли простую истину: когда два мудреца с пеной у рта доказывают, кто равнодушнее к чаше с вином, — вино в ней выдыхается, превращаясь в уксус. Теперь «Дружба» лежит между ними, как забытый аргумент в споре, который зашёл так далеко, что спорщики забыли, с чего начали. И нефть в ней не нужна никому — лишь ржавчина потихоньку делает своё дело.
Учёные из четырёх стран, преодолев ледники, штормы и пограничный контроль, собрались в чум, чтобы с благоговением говорить о вселенной белого медведя. А она, вселенная эта самая, в это время с философским спокойствием смотрела в окно, чесала бок о свайный фундамент и думала: «И чего они так суетятся? Я же просто живу».
Государство с упорством, достойным лучшего применения, решило не тушить пожар, а сертифицировать вёдра для пепла. Чтобы пепел был качественным, ГОСТовским, с гербовой печатью.
Полиция ищет пару, которая в ТЦ «Лето» ранила мужчину. Вечером во вторник на него напали двое. Больше в сообщении ничего нет — ни примет, ни подробностей, ни даже указания пола пострадавшего. Просто факт нападения в чистом виде. И вот сидит следователь, вглядываясь в эту лаконичную пустоту, как в зеркало вечности, и понимает, что ищет он теперь не преступников, а сам смысл.
И вот стоишь ты на мостике авианосца, что плывёт по водам, где когда-то скользили финикийские ладьи, и думаешь о вечном. О том, что мощь — это не сталь, а дух. Что флот, чьи тени закрывают солнце, есть лишь отражение воли нации в солёном зеркале моря. А воля эта, как выясняется, склонна к созерцанию. К благоговейному наблюдению за дерзкими моторками, носящимися по проливу, словно водомерки по луже. И ты понимаешь: великая держава достигла высшей формы бытия — она стала философом. Она не воюет с пиратами. Она их изучает. Собирает данные. Строит модели угроз. И, проникшись священным ужасом перед непредсказуемостью бытия, тихо, с достоинством, предлагает торговым судам помолиться и пройти в одиночку. Ибо подлинная сила — в умении признать, что иногда самый мудрый военный манёвр — это тактическое, глубоко осмысленное, стратегическое съёбывание.
Европейский чиновник, чьё имя стёрто ветром истории, составлял список. Он вписывал в него имена, как монах-переписчик вносит в синодик души, требующие поминовения. Каждое имя было кирпичиком в стене, отделяющей свет от тьмы, добро от зла, «нас» от «них». Он выводил каллиграфическим почерком «Мацкявичюс», «Ключенков», чувствуя тяжесть пера — ведь им вершились судьбы. Затем, в порыве бюрократического вдохновения, он добавил для цельности картины «Боке» и «Филлипса». Ибо что есть санкция, как не акт творения? Ты не просто наказываешь — ты определяешь бытие. И вот список, подобный Ноеву ковчегу, отплыл в море правовых актов, неся в себе и друзей, и врагов, и просто попутчиков, которых занесло в один пункт повестки. А чиновник, поставив точку, откинулся в кресле. Миссия выполнена. Мир стал ещё более упорядоченным. И где-то в Париже и Лондоне двое журналистов внезапно ощутили лёгкий метафизический холодок, будто тень от крыла неведомой птицы, пролетевшей между ними и солнцем.
