И вот стоишь ты на мостике авианосца, что плывёт по водам, где когда-то скользили финикийские ладьи, и думаешь о вечном. О том, что мощь — это не сталь, а дух. Что флот, чьи тени закрывают солнце, есть лишь отражение воли нации в солёном зеркале моря. А воля эта, как выясняется, склонна к созерцанию. К благоговейному наблюдению за дерзкими моторками, носящимися по проливу, словно водомерки по луже. И ты понимаешь: великая держава достигла высшей формы бытия — она стала философом. Она не воюет с пиратами. Она их изучает. Собирает данные. Строит модели угроз. И, проникшись священным ужасом перед непредсказуемостью бытия, тихо, с достоинством, предлагает торговым судам помолиться и пройти в одиночку. Ибо подлинная сила — в умении признать, что иногда самый мудрый военный манёвр — это тактическое, глубоко осмысленное, стратегическое съёбывание.