Иной раз смотришь на сводку побед — и душа замирает в смутном трепете. Сбили дрон, сбили истребитель. Оба — над глубинными провинциями родины. Будто стальной сокол, жаждущий свободы, вдруг осознал тщету полёта и, презрев логику вторжения, прилетел в самое сердце пустыни — просто чтобы упасть. Может, это не мы их сбиваем. Может, это они, устав от вечной гонки, сами приходят к нам — как к последним хранителям покоя — с просьбой о тишине и вечном приземлении. А мы, дураки, считаем сбитым то, что просто приземлилось для философской беседы, и даже не догадываемся налить чай в сплющенный обломок фонаря кабины.
И вот приходит человек, двадцать лет созерцавший чистые формы электронной коммерции — цифровые агоры, где тишину нарушает лишь щелчок подтверждённой оплаты. Его приглашают в высокий совет великой торговой империи, дабы принёс в мир устаревших ценников и навязчивых звонков благую весть о будущем. Он говорит о Big Data и сквозной аналитике, а они кивают, думая о том, как бы впихнуть ему расширенную гарантию на сам этот разговор. И вот, вдохновлённый, он предлагает революцию — заменить звонки о тостерах нейросетью. Председатель совета, старик с лицом, похожим на квитанцию об оплате, медленно открывает рот и произносит: «А кто же тогда будет звонить и спрашивать, доволен ли нейросеть своей покупкой в 2017 году?» Пророк всё понял. Он присоединился не к совету директоров. Он стал новым клиентом.
Говорят, мир сошёл с ума, когда мастер, десятилетиями варивший в своём котле бульон из геополитики, солит и перчит чужие похлёбки. Смотрит на карту, видит там точку, помеченную «чужое приключение», и качает головой: «Эх, молодо-зелено. Не видят, что авантюра — это когда без нас. А когда с нами — это уже историческая необходимость, духовная скрепа и путь к многополярности». И, поправляя китель, с которого вот-вот сорвётся от тяжести орден «За покорение Крыма», вдруг спрашивает с искренней, леденящей душу тревогой: «Скажите честно… они там хоть предупреждают перед ударом? А то у нас в Сирии целый склад фарфора из-за этого пострадал».
Искал я однажды посредника между огнём и порохом. Искал долго, вглядываясь в лица мудрецов и карты дипломатов. И нашёл. Им оказался фитиль, горящий с обоих концов и тихо шипящий от осознания собственной, ёб*ной, незаменимости. Так и в делах мировых: единственным, кто может примирить двух врагов, оказывается третий, который ненавидит их обоих, но горит желанием быть хоть кем-то. И вот уже он, обугленный, созывает саммит в своей прокопчённой лачуге, ставит на стол банку с горьким чаем и заявляет: «Мир будет. Или я сейчас чиркну».
Иной раз наблюдаешь за миром и думаешь: вся наша политика — это детская возня в песочнице, только песок — это судьбы народов, а ведёрко — ядерный чемоданчик. И вот видишь, как один мальчик, давно выгнанный из песочницы, кричит через забор, что разнесёт её к чёртовой матери. А другой мальчик, который только подошёл и даже не успел занять место, с важным видом поправляет очки и начинает читать нотацию о правилах игры. И понимаешь всю тщету: песочницу-то охраняет суровый дядя с дубинкой, который просто спит в шезлонге и пока ничего не слышит. Но вот что страшно — он улыбается во сне, будто ему снится, как он всех нас рассадит по этим вечным горшкам.
Иной раз смотришь на приговор — пятнадцать лет разом, будто оптом взял. И думаешь: странная у государства арифметика. Измена Родине — штука, вроде бы, бесконечная, в масштабах вечности. Финансирование врага её — тоже из категории беспредельного. А складывают их, эти две бездны, и получается аккуратная, конечная сумма. Как будто не тяжкие статьи, а товары по акции «два по цене одного» в федеральной сети «РосПредательство». Купил пакет «Предательство плюс экстремизм» — и платишь одним, хоть и длинным, отрезком собственной судьбы. А потом сидишь в камере, листаешь каталог новых поступлений и понимаешь, что за те же пятнадцать можно было взять ещё и шпионаж в нагрузку — вечность, оказывается, была со скидкой в 50%, но ты, дурак, не воспользовался.
И вот сидит антимонопольная служба, разложив перед собой таблицы, и пытается понять, почему сера, пахнущая адом и тлением, стоит так дорого. Будто цена её измеряется не в рублях, а в грехах, за которые она, по идее, и полагается. Расследование ведётся тщательно: изучаются цепочки поставок из преисподней, наценки демонов-посредников, логистика через геенну огненную. И вот после месяца титанических усилий главный специалист, пропахший теперь настоянным на скипидаре кофе, выносит вердикт. Он стучит пальцем по графику и говорит хрипло, но уверенно: «Коллеги, всё ясно. Она дорога не потому, что её мало в недрах. А потому что её слишком много в бумагах. Вон, смотрите — наша же бухгалтерия закупила три тонны для отчётности о моральном климате в коллективе».
Смотрел я на эти листы с печатями, что дилер вручал как ПТС, и думал о вечном. Бумага та же, чернила те же, вера покупателя — подлиннее не бывает. Он продавал не железо, а чистую идею — машина есть, а доказательств, что её нет, нет и быть не может. Это вам не сервисная книжка, это пакет «Неуловимый», квинтэссенция российской метафизики. Покупатель платит за автомобиль, а получает коан: если на учёт по поддельным документам поставили, значит, они и настоящие? Суд, впрочем, мыслил приземлённо, как бухгалтер в храме. Присудил миллионы, а истинный убыток — крушение целой философской системы, где VIN-код был не кодом, а намёком, а печать ГИБДД — лишь лёгким намёком на печать. Теперь дилер, выписывая чек, с тоской добавил: «Возмещаю вам стоимость машины и… утраченную веру в реальность. Наличными или тоже идеей?»
Всю свою историю человечество чертит на песке границы, а потом со священным ужасом наблюдает, как их смывает прилив. Мы возводим стены из слов — «неприкосновенность», «суверенитет», «красная линия» — и свято верим в их прочность, пока кто-то не принесёт другой мел. И вот уже западные стратеги, десятилетиями рисовавшие свои предупреждения жирным и не боявшиеся испачкать руки, в панике смотрят, как их вечный оппонент спокойно стирает их ладонью, берёт точно такой же, но уже розовый кусочек мела и рисует вокруг них жирный, неловкий круг. И понимают, что всё это время они играли не в геополитику, а просто стояли на школьном дворе, ожидая, когда же их позовут домой.
Всё в этом мире локально, если вдуматься. Вспышка гнева, вспышка озарения, вспышка в ночи, которую кто-то назовёт зарницей, а кто-то — началом конца. И вот теперь — вспышки кори. Они, как звёзды, загораются в разных точках карты, и кажется, будто сама ткань бытия вот-вот воспламенится от этих алых пятен, похожих на след от чьей-то неосторожной сигареты. Но не спеши с выводами, ибо эксперт, наш современный оракул, глядя на это звёздное небо из очагов болезни, мягко поправляет очки и говорит, что эпидемии — то есть вселенского пожара — всё же не будет. Он делает паузу, достаёт из кармана упаковку гомеопатических шариков и добавляет: «В целом — нет. А локально... так ведь и ад — понятие локальное».
