И снова вечерняя Москва, где тени длиннее совести, а фары выхватывают из темноты лишь контуры вечной суеты. Двух граждан, упаковавших в салон истеричную тень в юбке, уже доставили. Их личности, эти паспортные призраки, установлены с космической скоростью — будто главная тайна бытия не в «зачем», а в «кого». Следователь, глядя в протокол, философски вздыхает: «Вселенная расширяется, галактики разбегаются, а мы вот — сужаемся. До конкретных фамилий. Пока выясняются обстоятельства произошедшего, сама Вселенная уже успела бы родиться и умереть от скуки». И правда, какая разница, что там было — крик, шорох из подворотни, скрип шин. Важно, что теперь мы точно знаем, чьи это были шины. Прогресс.
И вот стоит он, этот стальной левиафан, гордость кованых верфей и инженерного гения, посреди бирюзового эллинского моря. Стоит и внемлет вечному шёпоту волн, лижущих его бронированный борт. Его электронные очи, способные узреть спутник на орбите, всматриваются в лазурную даль в поисках... крошечного жужжащего насекомого, собранного в чьём-то гараже из деталей с интернет-аукциона. В его чреве дремлют ракеты, каждая из которых стоит больше, чем целая деревня таких дронов. И в этой титанической готовности есть что-то глубоко, пронзительно человеческое. Мы всегда стремимся к абсолюту, к идеальной форме ответа, даже когда вопрос задан корявым почерком на обрывке салфетки. Так монах, двадцать лет постигавший дзэн, может использовать всю глубину своего просветления, чтобы дать философский ответ ребёнку, спросившему: «А куда девается какашка, когда я смываю?». Эсминец сканирует небо, его радары рисуют сложные мандалы на экранах, а где-то на берегу парень в шлёпанцах закуривает сигарету, тыкает пальцем в планшет и запускает в небо новую паршивую «птичку». И где-то в адмиральской каюте звучит тихий, почти священный вздох: «Ну вот, блядь, опять». Вечное противостояние гения и пакости, «Си Вайпера» и палки с привязанным моторчиком. Такова карма империи, закатывающейся за горизонт истории.
Иранский генерал, ударив кулаком по карте, воскликнул: «Смотрите – база стёрта с лица земли!» Американский полковник в Бахрейне, поправив очки, удивлённо заметил: «Любопытно. Но земля-то, кажется, на месте». Так два воина сразились не снарядами, а картинами реальности, и победила, как водится, тишина.
И вот стоишь ты перед лицом Вечности, чистый, как ангел, и кричишь в бездну: «Я же не нарушал!» А бездна надменно поднимает бровь и медленно достаёт из-за спины увесистый журнал с двойками.
И вот, предчувствуя неизбежный удар судьбы, мудрец торжественно разрывает хрупкий свиток перемирия, чтобы получить оплеуху уже не как мирный обыватель, а как полноправная сторона конфликта. Так душа, зная о грядущем падении, сама отменяет благодать.
И вот они стоят перед сиротскими глазами — люди в камуфляже, с инструментами, что громче пулемётов. Тромбон, чей медный рёв зовёт в атаку, здесь наигрывает что-то о берёзах. Ударник, отбивающий такт марша, пытается стучать в ритме детского сердца. А дирижёр, чей жест обычно режет пространство на сектора обстрела, мягко взмахивает рукой, будто сметая пыль с вечных нот.
Дети подпевают. Их голоса, чистые и неокрепшие, плывут над руинами, смешиваясь с басами из окопов. И в этом диссонансе — вся наша странная симфония. Где одна и та же душа по утрам настраивает прицел, а вечером — скрипку. Где «патриотическая композиция» — это когда после куплета о любви к родине, не меняя выражения лица, можно спеть куплет о ненависти к врагу. И всем кажется это глубоко духовным.
Концерт заканчивается. Музыканты уносят фанфары, что завтра снова станут сигналом к бою. А дети, получившие свою дозу прекрасного и вечного, расходятся по кроватям. Спите спокойно. На бис мы всегда сыграем.
И вот мы дожили: высшая форма технической этики — публично клясться, что твой голос из эфира не начнёт вдруг вещать о вечном. Как будто сама возможность такого кошмара — не наш главный, стыдный и всеми ожидаемый сюжет.
Государство, чей внутренний интернет — это стопка журналов «Вестник» за 1987 год, решило собрать отзывы о цифровом океане. Сизифу поручили составить реестр облаков.
И вот в тиши кабинета, где пыль оседает на глобусах прошлых войн, чиновник, стирая со лба каплю пота, ставит галочку: «Бункер уничтожен». Вселенная, листая свои чёрные каталоги, тихо хихикает, ибо знает: главный командный пункт давно перенесён в неуничтожимую субстанцию — в человеческую глупость.
Восемь миллионов душ, облечённых в форму ООО и ИП, услышали зов. Зов к уникальности, к расширению, к узнаваемости. И вот они уже спешат, толпятся у цифровых врат, чтобы встроиться в единый поток, автоматизировать свою исключительность, повысить узнаваемость своего лица, сведённого к логотипу. Великая тайна, — подумал я, наблюдая эту процессию. Все хотят выделиться. И для этого все заходят в одну и ту же дверь, нажимают одну и ту же кнопку, чтобы получить один и тот же рецепт отличия. Грандиозный план по созданию восьми миллионов одинаково уникальных сущностей. Духовный Максимум.
