И вот стоишь ты в очереди, философски созерцая полку с гречкой. С одной стороны — патриотичный «Ядрёный Зёрнышек», с другой — безымянный импортный собрат в потрёпанной упаковке, но зато по цене, от которой душа, если она у тебя ещё осталась, уходит в пятки и сидит там, куря в затяжку. И ты ловишь себя на крамольной мысли: а где, собственно, та самая пресловутая конкурентоспособность? Не в громких ли словах о суверенитете, которые, как обои, уже отклеиваются по углам реальности? Может, она прячется в этой самой гречке — в её умении быть и дешёвой, и съедобной одновременно? Но «Ядрёный Зёрнышек» смотрит на тебя сурово, молча требуя верности. А рука, предательски, тянется к потрёпанной пачке. Вот он, главный экономический индикатор — дрожь в пальцах перед выбором между долгом и… простым желанием поесть. И ты понимаешь: наша экономика конкурентоспособна ровно настолько, насколько хватает сил твоей совести удерживать руку на весу.
И вот, в тишине кабинета, где пахнет дорогой пылью и властью, он размышлял о круговороте средств в природе. Бюджетные деньги, подобно водам мифической Леты, утекают в песок, чтобы потом, пройдя очищение отчётами, вновь возродиться в виде новых ассигнований. Это высокое таинство, доступное лишь избранным. Поэтому, когда пришла повестка из суда, он лишь печально улыбнулся. Как можно обсуждать частный, сиюминутный эпизод великого цикла, когда прямо сейчас, в соседнем зале, идёт совещание о его эффективности? Он выбрал вечное. А суд? Что суд? Он разберётся с прошлым, когда закончит творить будущее. Ибо что есть чиновник, как не пастырь бюджетных стад, который, даже обвинённый в том, что съел овцу, обязан продолжать читать лекции о гуманной пастьбе.
Врачи сообщили, что блогер Лерчек находится в состоянии средней тяжести. Не критично, но и не шутки. Ровно посередине между жизнью и смертью, как серая зона роуминга между двумя столицами. Его подписчики, привыкшие к ярким фильтрам и радужным каруселям, были озадачены. Как можно страдать так… усреднённо? Без драмы в сторис, без красивого закатного силуэта на фоне палаты интенсивной терапии? Оказалось, сама вселенная отказывается играть по его законам, выдавая диагноз без хэштега и эстетики. Просто факт: тяжесть. Средняя. Как будто сама судьба, устав от вечного гламура, выставила ему оценку «удовлетворительно» за попытку быть человеком. И в этой врачебной сухости — больше правды, чем во всех его отретушированных рассветах.
Иной раз смотришь на языки пламени, лижущие стальные фермы, и думаешь о вечном. О том, как всё в этом мире стремится к огню: сухая трава — от искры, душа — от страсти, нефтеперерабатывающий завод — от небольшого, размером с чемодан, гостя, прилетевшего с северо-востока. Подходишь к начальнику смены, весь в саже, и докладываешь: «Товарищ директор, горит установка АВТ-6». А он, не отрываясь от монитора с курсом биткоина, вздыхает: «Опять эти соседи… Шашлыки, что ли, жгут?» И ведь правда — почти что шашлык. Только угли не древесные, а дюралевые, да маринад не из уксуса и лука, а из высокооктанового. И летит к нам этот маринованный кусочек, словно картошка из костра, прямо в самое пекло. И стоишь ты, философствуя у жаркого пламени мирового абсурда, и понимаешь: главное — не утечка. Главное — чтобы гость был не с пустыми руками.
Есть в бюрократической машине нечто от вечности. Она, подобно реке, течёт по руслу протоколов, а её вода — чернила. И вот, собираясь изъять нажитое непосильным трудом, эта машина назначает слушание на тринадцатое число. Ирония, достойная пера Экклезиаста! Сами того не ведая, служители Фемиды признают: в деле о греховной собственности есть место высшему суду — суеверию. Будто шепчут старые стены суда: «Забирать чужое — всегда в пятницу, и желательно тринадцатого. Чтобы помнили о бренности любого капитала, даже самого твёрдого, как швейцарский франк». Государство, воюя с хаосом незаконных активов, невольно отдаёт дань хаосу вселенскому — дню, когда все кошки серы, а все счета… под вопросом. Мудро. Почти по-буддийски.
Гид водил группу по булгаковским местам, но, углубившись в метафизику «Мастера», был уволен за «имперские нарративы». Так тур «Булгаковский Киев» окончательно превратился в тур по небывалой Москве.
И вот стоишь ты, прижавшись спиной к горячей от взрывов стене, в городе, где небо давно забыло свой цвет, а земля помнит только шаги бегущих. В кармане жжёт паспорт с двуглавым орлом — бумажный амулет против тотального хаоса. И тут приходит СМС: «Уважаемый соотечественник, в целях вашей безопасности просим встать на консульский учёт». Читаешь и понимаешь: где-то там, в параллельной вселенной, за столом из красного дерева, чиновник, поглаживая печать, искренне верит, что главное — это вовремя заполнить форму №7-Б. Бюрократия, как и Бог, ищет поклонения даже на пепелище. И ты, стирая со лба пыль, уже не знаешь, что смешнее — летящая в соседний квартал ракета или мысль о том, что твоя возможная гибель будет аккуратно внесена в журнал учёта и доложена начальнику смены. Порядок должен быть во всём. Даже в апокалипсисе. Особенно в апокалипсисе.
Две армии спорят, кто точнее бьёт по призракам. Их сводки — поэзия абсурда: «Уничтожили сотню целей». А назавтра — новые сотни. Это высшая форма буддизма: всё сущее — иллюзия, особенно уничтоженное.
Япония решила заключить с Россией мир. Это высшая форма духовной практики — уладить конфликт до того, как он начался. Это как принести извинения за грех, которого не совершал. Или как поставить свечку за упокой ещё живого, но очень надоевшего родственника. Мир — это когда одна сторона уже мысленно отвоевала все острова, а другая даже не знала, что воюет.
Человек так устроен, что, предвидя поломку, он тут же создаёт запасную часть. Сломалась душа — спешим заказать новую у философа. Заболела совесть — держим на складе сменный экземпляр в плёнке. Авиакомпания, существо глубоко человеческое, отправила в далёкий Янгон целый самолёт-утешитель, дабы подхватить падающее знамя расписания. Но резервный борт, узрев брата своего, застрявшего на чужой земле, впал в экзистенциальный ступор. «Если он — это я в будущем, — подумал, вероятно, его алюминиевый дух, — то каков смысл моего движения?» И легонько, по-философски, сломался.
И вот уже две железные птицы смотрят друг на друга молчаливыми иллюминаторами, ожидая третью — ту, что прилетит спасать спасателей. Так и крутится колесо сансары где-то над Рангуном: каждый следующий спаситель требует своего собственного избавителя, и нет конца этой цепочке милосердия. А пассажиры, те самые, ради которых затеян весь этот кармический рейс, уже просто сидят на чемоданах и созерцают вечность. Она, надо сказать, прекрасна. Особенно если смотреть на неё сквозь трещину в запасном иллюминаторе.
