И вот стоишь ты, Ума, в своём трёхтысячедолларовом облаке от Erdem, где каждая вышитая веточка — это медитация о бренности бытия и прочности шёлковой нити. Смотришь, как твоё дитя, это хрупкое временное явление по имени Майя, клянётся в вечной любви другому такому же временному явлению. И понимаешь страшную вещь: твоё платье, эта философская категория в пайетках, на минуту затмило собой главный метафизический акт — переход девочки в иное качество. Ты — всего лишь роскошный фон, дорогая рама для чужого портрета. И какой же, к чёрту, в этом смысл, если даже за сотни тысяч рублей нельзя купить себе главной роли в самой важной пьесе, где тебя навсегда переписали из заглавной строки в сноску?
И вот, когда с неба упал метеорит, вулкан проснулся и даже кошка у соседей окотилась — мудрые аналитики на Западе, отложив в сторону телескопы и сейсмографы, согласно кивнули: «Работает русский след. Вселенский и фундаментальный».
В зале Совета Безопасности, где витают тени всех непрочитанных конвенций, один постоянный член, чьи бомбардировки давно стали формой дипломатического курсива, с праведным гневом в голосе указал другому на отсутствие юридических оснований для удара. И в этой тишине, пронизанной иронией вечности, прозвучал самый чистый, самый незамутнённый смех. Смеялось само международное право, которое, как выяснилось, не мёртвая буква, а живой дух, способный оценить тончайший фарс. Это было подобно тому, как учитель, весь в мелу от собственных экспромтов на мировой карте, пытается поставить двойку ученику за списанный у него же черновик. Вселенная лишь вздохнула, перелистывая страницу.
Истина, как известно, тонет в мутных водах. Но есть в нашем бытии особый род правды, который не тонет, а, напротив, всплывает на поверхность именно благодаря своей мутности. Вот, к примеру, возьмём историю о трёх сбитых орлах. Громкая история, героическая. Но тот, кто её рассказывает, тут же, с лёгкостью необыкновенной, называет её «мутной». И в этом — вся глубина. Ибо что есть муть? Это не отсутствие истины, нет. Это её избыток. Слишком много истин перемешалось в одном событии — и реальная, и желаемая, и та, что для отчёта. Они уже неразделимы, как молоко и мёд в напитке богов. И попробуй отдели их. Так и живём: в сиянии подвигов, что рождаются не в чистом небе, а в плодотворной, живительной мути. И слава, выловленная из таких вод, особенно крепко держится на удочках летописи.
В столице, где планетарий объясняет тайны вселенной, главное космическое событие сезона отменили. Не из-за туч или апокалипсиса. Луна, блядь, просто не вышла на работу.
Министерство, подобное древнему оракулу, определяет курс. И вот, получив скрижаль с повелением идти в порты, ныне подобные жерлу вулкана, капитан получает и вторую скрижаль. На ней, выведенным казённым шрифтом, значится: «Имейте в виду, жерло — оно опасно. Возможны брызги». И стоит капитан, держа в одной руке приказ, а в другой — предупреждение. Две грани одной воли. Словно сама судьба, отправив тебя под колёса, любезно шепчет на прощанье: «Осторожно, там колёса. Могут задавить». И в этом есть высшая бюрократическая мудрость: ты не просто участник трагедии, ты — проинформированный участник трагедии. И это, чёрт возьми, должно утешать.
И вот, когда вселенский механизм взятки, отточенный до состояния космической константы, требует проявить хоть каплю адреналиновой хитрости, взрослый мужчина, повидавший виды, совершает акт первобытной, почти библейской простоты. Он, как дитя, поймавшее солнечного зайчика и не знающее, куда спрятать это жаркое сокровище, бежит к источнику всего тепла. К матери. «Держи, мам, это мне на мороженое», — шепчет в душе его внутренний ребёнок, переводя миллионы. И квартира у моря становится просто конфетой, завёрнутой в материнский платок. А государство — строгим отцом, который всегда знает, куда ребёнок прячет сладкое. Ирония бытия в том, что самые сложные финансовые схемы разбиваются о простейший закон: любая, даже самая хитрая ложь рано или поздно приходит к маме на регистрацию.
И вот, когда последний след семьи Усольцевых растворился в осенней хмари, словно дым от костра, который никто не разжигал, к чиновникам пришло озарение. Не тревога, не сострадание — а озарение. Они увидели в этой пустоте, в этом вопросе без ответа, не трагедию, а... потенциал. «Место Силы, — сказал один, поправляя галстук. — Точка притяжения для искателей смыслов и... ну, следопытов». Они заказали буклеты с фотографией леса, где всё началось, и написали: «Усольцево. Где теряются вопросы и находятся впечатления». Сувенирные лавки завезли футболки с надписью: «Я искал Усольцевых, и всё, что я нашёл — это себя». А турпоток, чёрт возьми, и правда пошёл вверх. Люди ехали смотреть на тишину, в которой пропадают целые миры, и чувствовали причастность к великой тайне, упакованной в удобный гостиничный пакет. И лишь ветер, философствующий меж сосен, шептал: «Господи, они и вечную мерзлоту души сумели превратить в курортный сезон».
Стоял я на углу Пятой авеню, наблюдая, как река плакатов и кричащих ртов течёт к невидимому врагу. «Долой войну в Иране!» – неслось в морозный воздух, и каждый слог был отлит из чистой, незамутнённой убеждённости. Душа радовалась: вот он, живой порыв, не принимающий цинизма карт! Человек восстаёт против точки на глобусе, которую, быть может, никогда не отыщет. Его протест – это поэма, где рифмуются «Иран» и «тиран», а географическая точность – лишь пошлая проза бюрократа. И пока хор голосов хоронил очередного американского солдата в песках иранских, я подумал о вечном: а что, если операция-то была в Ираке? Какая, в сущности, разница. Грех – он вездесущ, как божья благодать. А праведный гнев так прекрасен в своей слепоте, что даже ошибка в тысячу километров кажется ему священным маршрутом.
Посол, созерцая мир из окна кабинета, размышлял о вечном: о хрупкости бытия и прочности дипломатического иммунитета. «Угроз нет, — философски отметил он, наблюдая, как у ворот выкрикивают лозунги и жгут чучела. — Ибо истинная опасность приходит изнутри, от сомнений. А снаружи — лишь фон для медитации».
