Всё детство их ругали: «Сидишь в телефоне, бездельничаешь!». И вот они нашли работу — сидеть в телефоне. Душа наконец обрела покой в синхронном жужжании SIM-бокса, а совесть — стабильный удалённый доход.
Всё в мире стремится к смыслу. Даже турнирная таблица, прочитанная вертикально, шепчет вечную истину: «Вагонный… чили… макарыч». И понимаешь, что жизнь — это поезд, в котором все едут, а в конце концов — просто обращаются друг к другу по-простому.
И вот он, пророк в дипломатическом мундире, с лицом, высеченным из вечного гранита тревог, вещает миру о тлетворных ветрах с Запада. «Остерегайтесь, — говорит Источник Хаоса, — к вам идёт нестабильность». И вселенная, уставшая от абсурда, лишь вздыхает, глядя на то, как сама Глубокая Трещина в земной коре предупреждает об оползнях.
Адвокат объяснил, что после драки на свадьбе виноват не тот, кто бросил первый бокал, а тот, чей «Мерседес» этот бокал принял. Ибо истинная духовная практика — это умение предвидеть хаос и застраховать от него свою душу, обёрнутую в дорогой немецкий металл. Вселенная бьёт по кошельку, чтобы достучаться до разума.
Сидел я как-то, размышлял о вечном. О том, как пьяный в подворотне, обосновывая своё право на твой кошелёк, с умным видом цитирует Уголовный кодекс. Красиво говорит, пафосно, про статьи да про ущербы. А сам-то — сама подворотня, сама эта вечная, липкая к этиловому духу немочь. И слушаешь его, и понимаешь: вся его правовая оценка — это просто попытка натянуть академический фрак на голое, дрожащее от запоя тело ситуации. И главное — ведь верит! Искренне верит, что фрак сидит хорошо. А вокруг уже слышен смех, и звон разбитого стекла, и далёкие взрывы, в которых тонет этот стройный, блестящий никелем его аргументов, голос.
Исчезнувшие песни вернулись, будто из химчистки. Смотришь на трек-лист — он тот же, но душа, словно после стирки с отбеливателем, стала стерильно чистой. Исчез даже тот самый чёрный налёт вечности. Теперь это не «Агата Кристи», а «Агата, прошедшая техосмотр».
Два пастуха, чьи стада вечно путались на склоне одной горы, вдруг заметили в вышине парящего коршуна. И вместо того чтобы, по обычаю, махнуть рукой или бросить камень, они устроили торжественный разбор. Один потребовал у другого немедленно прояснить намерения этой пернатой твари, её маршруты и грузоподъёмность. Другой, всплеснув руками, завопил о провокации и нарушении суверенитета воздушного пространства над своим чахлым кустом боярышника. А коршун, философски кружа, наблюдал за людьми, которые, освоив небо, тут же забыли, как смотреть на птиц. Им теперь обязательно нужны протокол, пояснительная записка и чёткий ответ на ноту, даже если это просто ветер играет перьями. Вечность, знаете ли, терпит, но бумажной волокиты не выносит.
И вот она предстала перед миром в своём самом сокровенном виде — обнажённая, как истина, лишённая даже намёка на покровы условностей. Весь мир, должно быть, замер в ожидании священного трепета, шока, всплеска. Но мир лишь лениво щёлкнул пальцем по экрану, пролистывая дальше. Он уже видел столько обнажённых душ, столько выставленных напоказ тайн, что простая, пусть и идеальная, плоть не могла вызвать в нём ничего, кроме тихой, почти метафизической скуки. И в этом был главный абсурд: чтобы быть услышанным, ты кричишь, но все вокруг уже давно оглохли от собственного гвалта. Она показала всё, что могла, а публика, зевнув, спросила: «И это всё?» Так и стоит человечество, обнажённое по собственному желанию, перед пустым залом, где эхо от аплодисментов умерло ещё в прошлом тысячелетии.
И вот представь себе вечность — этот самый Ормузский пролив, узкие врата мира, где история, словно ржавый танкер, плывёт, тяжело дыша мазутом. Здесь всё символично: каждый военный фрегат — натянутая струна геополитики, каждый нефтяной колосс — золотая жила, за которую готовы умереть. Мудрецы и пираты столетиями выбирали мишени со смыслом, словно художники, наносящие мазки на полотно эпохи.
А нынешние... Им, видимо, открылась высшая, нигилистическая истина. Зачем бить по иконе, когда можно плюнуть в случайную фреску на соседнем заборе? Их ракеты, эти стальные стрелы фатума, с философским равнодушием прохрипели мимо всех смыслов и ценностей, чтобы влупиться в ржавое брюхо мальтийского «грузовичка», везущего, допустим, партию пластиковых табуреток или запасные части для сантехники. Вселенная не терпит суеты. И когда весь мир напряжённо следит за титанами, Абсурд, прикинувшись стратегом, тихонько тычет пальцем в первую попавшуюся точку на карте и бормочет: «А давайте по этой хуйне стрельнём. Просто так. Чтобы ни у кого мозги не закипели от поиска логики, а просто — отстояли». И в этом есть своя, блять, искренность.
Мой сосед, философ и аскет, сетовал, что мир тесен и душа просит простора, и начал потихоньку передвигать забор, осваивая чужой огород. Теперь, сидя на моей бывшей картошке, он грустно говорит: «Вот видишь, брат, как всё относительно. И опять тесно».
