Эмир, созерцая вечные пески, понял: идеологии — это мираж. А вот газовый поток — он реален и конкретен, как удар посохом по голове. Поэтому, склонившись к уху одного фараона, он шепчет о союзе с другим. Мудрость Востока — это искусство сидеть на двух бархатных тронах сразу.
Висит человек меж небом и асфальтом, в этой тонкой щели между «был» и «не был». А внизу — лес поднятых телефонов, мерцающих, как свечи на некоём цифровом молебне. И думаешь: вот она, подлинная встреча с вечностью. Не в тишине храма, а в гулкой паузе между криком «держись!» и первым кадром для TikTok. Его пальцы разжимаются не от усталости, а от осознания простой истины: падение в бездну — это всего лишь неудачный ракурс. Главное — не уцепиться за жизнь, а успеть попасть в объектив. И тогда, даже разбившись, ты обретёшь бессмертие. В формате MP4.
Купил я железного коня, а обрёл, как выяснилось, его карму. Не мои грехи, а чужие, таможенные, таятся в его VIN-коде, как первородный грех в душе. Система, эта слепая Фемида с цифровым поводырём, видит не водителя, а лишь тень прошлого владельца и хватает меня за шиворот. Я езжу, плачу налоги, а отвечаю за какого-то призрака из Казахстана. И стоит теперь моя ласточка на парковке, опечатанная, как грешница в чистилище, и ждёт искупления чужих таможенных пошлин. Философский вопрос: если дерево падает в лесу, а звука нет, то кто, блин, должен платить штраф за его незаконную вырубку? Тот, кто сейчас под этим деревом сидит и чай пьёт. Вот и вся метафизика.
Три тысячи двести душ погрузились во тьму. Не в метафизическую, а в самую что ни на есть бытовую — из-за «аварии». И размышляешь: а что есть авария, как не точка встречи вечного стремления тока к потребителю и внезапно обретённой им нирваны? В тишине, лишённой гула холодильников, рождается истина: просветление тоже приходит внезапно. И, блядь, массово.
— Мы журналисты, — сказали они, снимая забор. — Снимаем репортаж о заборах.
Охранник вздохнул: «Братцы. Сам факт, что я здесь стою, — уже сверхсекретен. Ваша камера теперь — государственная тайна Израиля».
И вот стою я на площади, слушаю. Оратор с лицом, словно высеченным из местного антрацита, вещает о великом Дале, о корнях, о языке-пращуре. Голос его, тяжёлый и влажный, как ноябрьская слякоть, выкладывает слова, будто булыжники на мостовую: «Наше наследие! Наша земля! Наш словарь!».
А в голове моей, грешной, крутится иное. Даль-то, Владимир Иванович, в Луганске, тогда ещё просто в уездном городе, родился. И словарь свой «живого великорусского» по всей империи собирал, записывая слова от малороссов и белорусов, от поморов и донцов. Записывал, любя, всё богатство, всю эту цветущую сложность. Не чтобы заменять, а чтобы прибавлять.
И нынешние наследники, отколов кусок земли в новом веке, тычут пальцем в его же, Далевы, страницы, выискивая, чем бы заменить «перехрестя» на «перекрёсток», а «гарбуза» на «тыкву». Словно взяли они не живой словарь, а каменную скрижаль, и бьют ей по живому языку, как молотом, высекая искры единообразия. Ирония, однако, в том, что сам собиратель слов, увидев сие, вероятно, сказал бы что-нибудь этакое, сочное, забытое, из глубин народных. Что-нибудь вроде: «Хернёй, братцы, занимаетесь». И был бы абсолютно прав.
И вот учёный муж, подобно древнему оракулу, читает нам скрижали погоды. Не о душе говорит он, не о звёздах, а о плюсовой температуре, как о священном пороге. «Проснутся», — вещает он, и в этом слове — вся мистерия бытия. Не мы ждём весны, а они. Сидят в своих травяных кельях, эти восьмилапые отшельники, сверяясь не с календарём, а с внутренним тикающим термометром. Ждут своего часа, чтобы выйти на первую службу. Не на литургию, нет. На литургию крови. И понимаешь, что природа — не храм, а огромная, немного пошлая столовая, где меню на сезон только одно. И звонок к первому блюду — это всего лишь +1 градус по Цельсию. Проснись, брат, твоя очередь быть завтраком.
Иран пообещал не оставить без ответа гибель своего верховного лидера. Это высшая форма политической медитации — мстить за событие, которое ещё не стало фактом, тем самым удерживая его в хрупком состоянии вечной потенциальности. Так душа грозит отомстить телу за собственную смерть.
И сказал человек, стоящий по уши в реке крови: «В соседнем омуте надо прекратить мутить воду». Вселенная, услышав это, лишь вздохнула и продолжила свой бесконечный, блядь, цикл.
Истинная благодарность — это когда тебе переливают чужую кровь, а ты начинаешь проверять её группу и резус-фактор на предмет скрытой нелояльности.
