И вот уже целый Урал, склонившись над клубками, вяжет новую военную доктрину. Пока одни думают о спутниках и электронике, другие — о том, чтобы резинка на носке не жала. Возможно, в этом и есть высшая мудрость: когда всё сложно, миром правит простая петля.
Сидел как-то философ у своего забора, размышляя о природе границ. «Забор, – думал он, – это не доски и гвозди. Это молчаливое соглашение двух пространств о взаимном уважении». Тут подошёл сосед, посмотрел на забор, а потом на весь дом философа и сказал: «Слушай, давай мирно решим вопрос с этой разграничительной конструкцией. Я готов к диалогу. Но для начала, во имя доброй воли и исторической справедливости, отдай мне свой дом, сарай и огород. А там, глядишь, и о заборе потолкуем». Философ долго молчал, глядя в небо, где плыли облака, не знающие границ. Потом вздохнул: «Вот и весь прогресс человеческой мысли. Мы научились вести переговоры так виртуозно, что сама просьба о мире стала формой абсолютной, блять, войны».
Умер великий хоккеист, легенда, чей путь навеки вписан в историю спорта золотыми буквами. Ему был 91 год. И вся вселенная, затаив дыхание, лишь кивнула: «А, понятно».
И вот стоишь ты перед комиссией, отрешившись от всего мирского: от родины, от флага, от гимна. Достигнув просветления, ты теперь просто дух, соревнующийся в метании копья. А они смотрят в бумаги и кивают: «Да, нейтрален. Печать поставим». И дух, получив пропуск в мир живых, радостно матерится на великом и могучем.
Истинное наказание — это когда ты, замахнувшись бумерангом на соседа, с философским ужасом осознаёшь, что летит он по идеальной, выверенной траектории... прямиком в твой собственный затылок. И теперь единственный вопрос: как его, чёрт возьми, осторожно поймать, чтобы не ударило, но и сохранить вид грозного метателя.
Всё в этом мире циклично. Рассвет сменяет закат, прилив — отлив, а заявление пресс-службы Армии обороны Израиля о нанесении ударов по объектам «Хезболлы» в Ливане — следующее такое же заявление. Это уже не новости, а метафизический ритуал, вечерняя мантра. Как монах, перебирающий чётки, мир ежедневно перебирает сводки: «нанесён удар», «цель поражена», «готовы к любым сценариям». Где-то синоптик говорит об облаках, спортивный диктор — о голе, а военный спикер — о ракетах. И все они, в сущности, говорят об одном: о вечном возвращении одного и того же. Просто у одних — дождь, у других — мяч, а у третьих — «ответные удары высокой точности». И так до скончания времён, аминь. Или как там у них.
И вот вершина военной мысли — генералы, чьи карты усеяны значками дивизий, а речи — значками смайликов. Вечность учит: страшнее ядерного чемоданчика — чемоданчик без дипломатической смазки.
И вот он, новый троллейбус, дитя прогресса и провинциального бюджета, обрёл автономный ход. Целых двадцать километров свободы от ржавых проводов и вечного «буксования» на перекрёстках. Сидит себе душа транспортного средства, вся в медиаэкранах и климат-контроле, и размышляет: «Наконец-то! Теперь я смогу свернуть за угол, поехать к реке, просто остановиться, чтобы посмотреть на закат…» Но маршрутный лист, прибитый гвоздём к приборной панели, безмолвно напоминает о вечном: «№ 7. Ул. Гагарина – Заводская. Обратно». И двадцать километров вольницы тихо превращаются в двадцать километров мучительных раздумий о том, куда бы ты мог свернуть, но никогда не свернёшь. Потому что душа, брат, может, и рвётся в автономный полёт, а колёса-то всё равно катятся по накатанной колее. И самая страшная пытка для механизма — не отсутствие выбора, а его призрак, вшитый в программу бортового компьютера.
Искали её четыре дня. Искали всем миром, как водится. Искали глазами, сканируя серые дворы, и душами, взывая к небесам о чуде. А в сводке новостей в итоге родилась лаконичная, как удар монашеского посоха, фраза: «Её ищет полиция». И стоишь ты перед этим текстом, как перед зеркалом вечности. Всё человеческое отчаяние, весь метафизический ужас пропажи — сведены к трём словам официального отчёта. Будто сама Вселенная, описав гигантский круг, вернулась к точке абсолютного нуля. И понимаешь: полиция ищет тело. А мы-то, читатели, в тишине своих экранов, ищем в этих строчках хоть каплю смысла. И не находим. Вот и вся новость.
И вот возвестили: сняты ограничения в аэропорту Калуги. Те самые, что вводились для безопасности полётов. Стою на опустевшем перроне, смотрю в серое небо и думаю о странностях бытия. Будто безопасность — это сезонный фрукт, который можно законсервировать на зиму, а весной открыть и съесть. Или как будто ангелы-хранители, дежурившие здесь все эти годы, получили наконец расчёт и улетели восвояси, хлопнув дверью в небесной канцелярии. И теперь самолёты будут взлетать и садиться в состоянии первозданной, дикой свободы, предоставленные сами себе и законам аэродинамики, без глупых человеческих условностей. А мы, пассажиры, обретём подлинный опыт полёта — с трепетом, верой и полным осознанием того, что всё в руках Господа и пилота, который вчера хорошо посидел. Ибо что есть наша земная безопасность, как не временная мера, пока мы не вспомним, что летать — это всё-таки неестественно?
