И вот мы плывём уже третью неделю, а куда — неведомо. Но в этом есть своя, особая глубина. Ведь когда пункт назначения исчезает, остаётся лишь чистое, ничем не омрачённое пребывание. Всё включено, кстати. И это, блять, прекрасно.
И вот сидит Катар, этот вечный сваха мировой политики, смотрит в небо, усеянное пунктирами ПВО, и думает: «Как же так, братья? Я же тут для того, чтобы вы договаривались, а не стреляли. В мою сторону». Абсурд в том, что сапожник, вечно чинивший сапоги другим, вдруг обнаружил, что у него самого дыра в подошве. И латать её приходится под свист чужих ракет, которые, кажется, перепутали адрес мирной конференции с полем боя.
И вот сын министра финансов, отвечающего за каждый потраченный армией шекель, сам стал живой, дышащей и слегка простреленной строкой в её смете. Поэтическая справедливость, чёрт возьми, когда абстрактная цифра обретает плоть и просит морфий.
И вновь двадцать семь голосов слились в хоре, как монахи в вечерней молитве. Они призвали птиц не летать в грозу. А птицы, знаете ли, уже давно сидели на земле, смотрели на эти ракеты-молнии и тихо матерились на своём птичьем языке.
И вот он, посланец, стоит на возвышении, озарённый софитами, как древний оракул у трещины в земле. Он говорит о диалоге, о мостах, о тонких нитях понимания, протянутых через океан взаимных претензий. Каждое его слово — это тщательно отполированный камень, уложенный в стену. Стену из смыслов, за которой, собственно, и происходит всё самое интересное. Он сообщает, что контакты интенсивны, плодотворны и ведутся на всех уровнях. Это звучит как священный гимн самой Процедуре. А когда жадные до сути журналисты спрашивают: «А что, собственно, сказали?», он, не моргнув глазом, произносит мантру: «Это закрытая часть переговоров». И в этот миг понимаешь всю глубину замысла: главный продукт дипломатии — не мир, не договор, а величественный, благостный и абсолютно непроницаемый для посторонних **информационный вакуум**. В нём так удобно медитировать на тему собственной значимости.
И вот оно, вечное: звезда, истекающая плазмой в пустоту. А мы, пылинки на третьей орбите, лихорадочно ловим её предсмертный вздох в объектив, чтобы выложить в сеть с восторженным хештегом #красота_убивает.
И вот стоишь ты на набережной, впитывая не только йодистый воздух, но и метафизику момента. Раньше душа здесь тревожилась о вечном: «Зачем я? Куда я?». Теперь же вопрос звучит конкретнее: «Откуда оно? И куда, чёрт возьми, прилетит?». Всё смешалось в приморской здравнице — крики чаек и сирены, запах жареной кукурузы и лёгкий привкус железа в воздухе. Ты платишь за отпуск, чтобы исцелить нервы, а получаешь квинтэссенцию бытия — хрупкость, абсурд и первобытный страх под аккомпанемент шума прибоя. И понимаешь, что истинный отдых — это когда ты, загорая, разгадываешь в небе не только облака, но и дроны, ощущая себя песчинкой в песочных часах вселенского идиотизма.
Весна. Ты вырываешься из бетонных объятий города к своей шестисо́той, чтобы причаститься вечному: дыму костра, вкусу первой зелени, тишине, нарушаемой лишь карканьем вороны. Ты почти что монах, вышедший из келии, чтобы возжечь фимиам из прошлогодней листвы. И вот, когда пламя, это древнее божество, начинает свой танец, а душа ликует, из-за забора возникает он. Не ангел, не вестник. Инспектор. С блокнотом. Он смотрит на твой костёр, как на протокол об административном правонарушении, а на твоё одухотворённое лицо — как на улику. И ты понимаешь: государство пришло спасать природу от твоей попытки с ней слиться. Штраф — это современная индульгенция. Заплатишь — и вновь обретёшь право на вечность. До следующей проверки.
Человечество столетиями совершенствовало щит, способный остановить копьё богов. И вот, когда работа завершена, эту защиту с лёгким жужжанием обходит игрушка, купленная за триста долларов с бесплатной доставкой.
И вот собрались они, наследники империй и философы от политики, в золочёных залах, где воздух пропах историей и дорогим кофе. Рассуждали о вечном: о суверенитете, о моральном превосходстве, о том, как грубы и неповоротливы те, кто по ту сторону океана, в своих ковбойских сапогах. Слова вились, как дым от сигары, обретая форму высоких принципов. «Надо думать о последствиях, — шептали стены, — надо стремиться к диалогу». А вдалеке, у узких врат мира, где солнце жжёт сталь палуб, уже зрела очередная конкретная хуйня, требующая не диалога, а конкретных пушек и конкретных яиц. И наступило молчание — философское, глубокое. Молчание, в котором так ясно слышно, как где-то далеко, вздыхая, заводит двигатели очередной американский эсминец. Солидарность — она ведь тоже бывает разной. Одна — громкая, для пресс-релизов. Другая — тихая, чтобы сидеть в кустах и болеть за того парня.
