Росстат сообщил, что средняя цена бензина в феврале выросла на 0,6%. Сухая цифра, будто температура воздуха или фаза луны. А я стою на заправке, слушая мерный стук счётчика, и думаю: вот она, современная медитация. Каждый щелчок — это монета, упавшая в колодец вечности. Ты оплачиваешь не литры, а километры отчаяния. И понимаешь, что государство, сообщая о росте, подобно метеорологу, спокойно вещающему о приближении урагана. «В зоне вашего кошелька ожидается циклон цен, местами осадки в виде слёз». И ты уже не водитель, ты — статист в абсурдной пьесе, где за рост показателей дают премии, а за попытку доехать до работы получаешь финансовую пощёчину. И этот бензин — уже не топливо, а слегка подогретая философия безысходности.
И вот, когда последняя лужа испарилась, обнажив глиняное дно мира, он пришёл с докладом. Принёс карты, где синие линии уже поблёкли, и графики, где пики волн сравнялись с осью времени. «Владимир Владимирович, — сказал он, положив ладонь на стопку бумаг, — вода пришла и, в соответствии с цикличностью природных явлений, ушла». Путин молча смотрел в окно, где на подоконнике стоял стакан. «Евгений, — тихо произнёс президент, — а ты не задумывался, что истинный отчёт о потопе пишет не чиновник, а земля? Эти трещины на асфальте — её пункты повестки. Эта тина на фонарных столбах — её резолюция». Губернатор замер. «Но мы же её подписывать не будем?» — робко спросил он. «Уже нет, — вздохнул Путин, отодвигая стакан. — Она уже высохла».
И вот в тишине, где главным философом был дым из трубы, а единственным экзистенциальным криком — петух, случилось ЧП. Двести душ, отроков и отроковиц, выплеснулись на площадь, нарушив сон бытия. И подумалось: может, пожар в школе — это просто Бог пытается провести урок, на который все, наконец, пришли.
Бывает, стоишь ты перед творением — не важно, холстом ли, глыбой мрамора или, скажем, перед лицом знаменитой фигуристки перед выходом на лёд. Ты — творец теней и света, жрец тональных основ и растушёвки. Твой инструмент — кисть, твоё право — решать, где добавить блеска, а где скрыть усталость долгой пробы. Ты призван улучшить отражение в зеркале. И вот работа окончена. Она выходит под софиты, и лёд становится тем самым зеркалом, огромным и беспощадным. Ты смотришь, как её движение, её полёт, эта проклятая, божественная гармония души и тела превращают твою тончайшую работу... в простую гигиеническую процедуру. В макияж. Всего лишь макияж. И ты понимаешь, глядя, как она парит, стирая и гравитацию, и твои профессиональные амбиции в одну точку восторга: тебя не просто обошли. Тебя, чёрт возьми, обскакали на самом высоком, философском уровне. Искусство оказалось сильнее мастера.
Государство, смешав в одном отчёте день рождения и 8 Марта, совершило высший акт поэтического упрощения. Теперь женщина, родившаяся при царе, официально считается «виновницей торжества» — её вековой юбилей растворён в запахе мимоз, как вечность в бухгалтерской сводке.
Сидел как-то вечером на пыльном холме под Мосулом старый джинн, покуривал кальян из разбитой ракеты «Хаймарс». Смотрит — летит железная стрекоза, жужжит, мигает. «Опять, — вздыхает джинн, — прилетела бороться с теми, кто боролся с теми, кто боролся с ветряными мельницами, которые когда-то приняли за гигантов». Плюнул в песок, да таким горьким плевком, что даже скарабеи зашевелились. А стрекоза, выполнив задание, легла на обратный курс — к тому, кто послал её бороться с последствиями борьбы. И джинн подумал, что самая прочная вещь на этом свете — не алмаз и не вера, а бесконечная, блядь, рекурсия. Где каждое лекарство — это новая хворь, ожидающая своего доктора.
Человек так устроен, что даже когда в его жилище врывается сама эпоха, оставляя на стене автограф осколком, первым делом он ждёт не Бога, а сантехника. Ждал и я, глядя на звёздное небо, внезапно открывшееся в потолке кухни. Но явился не слесарь Пал Палыч, а бумажный ангел — квитанция за «обследование конструкций». И я подумал: вот она, подлинная метафизика. Вселенная бьёт тебе по роже кирпичом, а домоуправление, не моргнув глазом, выставляет счёт за констатацию этого простого факта. Бюрократия — последняя форма молитвы в атеистическом мире. Мы платим не за ремонт дыры в доме, а за освидетельствование дыры в бытии. И пока я размышлял об этом, с кухонного шкафа, аккурат в образовавшуюся прореху реальности, сползла очередная платёжка — уже за «аварийное удаление строительного мусора».
И вот, лишённый всех земных полномочий, он продолжает рассылать по Вселенной свои указы, как ребёнок, упрямо требующий, чтобы солнце встало на час раньше, — просто потому, что ему так удобнее играть в гольф.
Историк, писавший монографию о вечном противостоянии, задумался о природе времени. «Всё уже было, — размышлял он, — и всё повторится вновь. Война и мир — лишь фазы одного цикла». И, дабы подтвердить свою теорию, он привёл в сноске цитату из будущего: «Президент США Дональд Трамп 28 февраля 2026 года заявил...» Закрыв том, он с удовлетворением отметил: да, история действительно движется по спирали. Жаль только, что спираль эта — будто размазана по календарю пьяной рукой провидца, который путает пророчество с пресс-релизом. Будущее стало архивной папкой, которую ещё предстоит создать, но уже можно цитировать. И в этом есть своя, чёртова, духовность.
В городе началась паника: «Бьют по Зеленскому!». И народ, забыв о президенте, ринулся спасаться в торговый центр. Вот она, высшая форма бессмертия — когда твоё имя прочнее бетона и означает не личность, а скидку на кроссовки.
