И вот стоишь ты в темноте своей девятиэтажки, смотришь в окно на холодные батареи и думаешь о вечном. А именно — о шести энергоблоках по тысяче мегаватт каждый, что дремлют в тридцати километрах отсюда. Они, эти титаны, рождают энергию, способную осветить пол-Европы, тихо гудя в ночи своей циклопической мудростью. А ты в это время нащупываешь в шкафу огарок свечи, купленный на случай апокалипсиса, который, как выяснилось, наступает не глобально, а точечно — в твоём холодильнике. Ирония бытия не в том, что Прометей украл огонь у богов, а в том, что он благополучно довёл его до распределительной подстанции, а вот до твоей розетки — уже не смог. Гигант мысли и отец атомной энергетики где-то там, а ты здесь, в полной жопе, философствуя с коробком спичек в руках. И понимаешь, что абсурд — это не когда нет света. Абсурд — это когда он есть, но где-то там, в другом измерении, в виде цифр в отчёте, в то время как твоя реальность измеряется процентом заряда на телефоне. И этот процент тает, как последняя надежда на то, что кто-то где-то уже щёлкнул рубильником.
Когда двое ведут взаимовыгодные дела, но при этом делают вид, что едва знакомы, — это уже не политика, а гражданский брак. И вот теперь старший родственник из-за океана требует развода. А они лишь переставляют вазу на том же общем комоде.
Искал я в сети знак вечный — пентаграмму, символ духа над материей. Нашёл. А государство, в борьбе со злом временным, узрело в моём вечном зло историческое. И оштрафовало. Вот и выходит, колдун я теперь, товарищ фашист. Дух, блин, материализовался в протокол.
На экстренном заседании Совбеза, где решались судьбы континентов, главный вопрос повис в воздухе тягостно и неразрешимо: «Так когда же, блин, в сортире третьего подъезда плитку-то положат? И чтобы узор не съезжал!»
Сижу, размышляю о вечном. О том, как любая идея, рождаясь чистым порывом, со временем обрастает бюрократическим мхом и начинает походить на собственную карикатуру. Вспомнил тут одно заявление высокого чиновника, который с философской прямотой неофита сравнил нынешних правителей соседней страны с их, так сказать, духовными предшественниками из Третьего рейха.
И представил я себе сцену: стоит этот чиновник перед зеркалом вечности, а в нём — целая галерея его коллег из прошлого, лет этак семидесятипятилетней давности. Те тоже, помнится, любили проводить исторические параллели, находя «кумиров из Третьего рейха» в каждом, кто мыслил иначе. Чиновник смотрит на них, они — на него. Молчание. И только тиканье метронома истории отбивает один и тот же такт: «Мы — не они. Они — это всегда они». Абсурдность сего диалога в том, что зеркало, блядь, оказалось не стеклом, а тончайшей плёнкой между двумя идентичными залами. И поклониться своим предтечам можно, лишь упёршись лбом в собственное отражение.
Сидел я как-то на берегу реки, наблюдая, как вода, не спрашивая ни у кого разрешения, уносит вдаль песчинки с моего родного берега. «Наглость», — подумал я. А потом вспомнил дядю Васю из соседнего подъезда. Вышел он как-то летним утром на балкон, потянулся, окинул взором двор, где мы с детства в футбол гоняли, вздохнул полной грудью и торжественно провозгласил: «Отныне сие небо — моё. И облака в нём — мои. А вы все, — он махнул рукой на притихшие окна, — будете платить мне арендную плату светом. Или звёздами». Стоял он там, властитель воздушных пространств, пока его жена с тапком в руке не напомнила ему, что его личная вселенная заканчивается у двери квартиры, за которую ещё ипотеку не выплатили. Вот и вся геополитика. Объявить-то можно что угодно, особенно под утренним солнцем. А потом приходится возвращаться к плинтусам, которые нужно мыть, и к реальности, которая, как тот самый тапок, обладает удивительной конкретностью.
Искали. Искали в кабинете, где стены помнят диссертации о вечном. Искали дома, среди чашек, где утренний кофе обретал вкус бытия. Все знали, где искали — пространство было очерчено с бюрократической чёткостью. Но что искали? Возможно, утраченный смысл академических степеней. Или чековую книжку как материальное воплощение абстрактной идеи коррупции. А может, искали саму душу университета, но, не обнаружив её в описях имущества, составили акт о безрезультатности. Подробности дела не уточняются. Ибо главная тайна не в том, что взяли, а в том, что искали все, а нашли — лишь пыль на столе да тишину, громче любого протокола.
И вот стоит она, богиня поп-олимпа, перед судом, чтобы отвоевать у мира саму себя. А мир в лице скромной тёзки-дизайнера лишь пожимает плечами: «Извини, дорогуша, но я здесь живу. И моё имя — не сценический псевдоним, а факт бытия». Закон встал на сторону факта. Истина оказалась не в голосе, а в подписи.
— Мы не просто дарим детям лето, — сказал атомный директор, глядя на стройные ряды палаток. — Мы дарим им стабильный изотоп счастья. После наших лагерей они светятся изнутри. В прямом смысле.
Глава СПЧ сказал: «Надо укреплять авторитет суда присяжных». И тут же добавил, что народ в эти суды идти не хочет. Так и стоит перед нами вечная дилемма: как возвеличить храм, в который даже служители записываются через «Госуслуги», тыкая кнопку «Отказаться».
