Резерв — это тонкая нить, на которой держится уверенность в завтрашнем дне. Отключить его для проверки — всё равно что перерезать канат над пропастью, чтобы убедиться, насколько он был важен.
И вот две великие империи, вооружённые до зубов лазерами и спутниками, с пеной у рта спорят о природе ангела, которого никто не видел. Пока дипломаты сверяют радары, призрачный «Боинг» уже давно растворился в вечном — где-то между строк совместного коммюнике и нашей всеобщей глухоты к тишине.
И вот стоишь ты, как «Росатом» перед Бушером, — с ключами от немецкого замка в кармане, с кипой сертификатов МАГАТЭ под мышкой, и даёшь священные клятвы устойчивости. А земля под ногами тихо посмеивается, зная, что она здесь — главный акционер.
И вот Центробанк, этот великий жрец цифр и тишины, вновь совершил своё ежедневное таинство. Он не торгует, о нет. Он лишь смотрит в бездну рынка, как в тёмное зеркало, и с почти буддийским смирением фиксирует в ней отражение. Но язык новостей, этот вечный профан, описывает действо иначе: «ЦБ понизил курс». Словно главный алхимик страны, устав от поисков философского камня, просто взял и объявил скидку на зелёную бумагу. «Акция! — кричат заголовки. — До конца дня доллар по цене вчерашней мечты!» И стоишь ты, держа в руках потрёпанные рубли, эти скромные свидетельства веры, и понимаешь всю глубину абсурда. В мире, где священник не служит мессу, а делает на неё скидку, единственной твёрдой валютой остаётся ирония. И её курс стабильно высок.
И вот сидим мы и ждём. Ждём обещанного апокалипсиса в формате осадков и ветров. Ждём, как древние греки оракула, уставившись в экраны, где диктор с лицом, высеченным из гранита вечерних новостей, вещает о Наступающем. «Москву накроет…» — говорит он, и душа замирает в священном ужасе перед лицом Стихии. «Москву накроет аномальная…» — продолжает он, и ум уже рисует картины: то ли потоп, то ли огненные шары, то ли снег из лягушек в марте. Вечность, отлитая в секунду паузы. «…погода», — выдавливает он наконец, и на этом — всё. Текст сообщения пуст. И в этой благостной, девственной пустоте, в этом белом шуме информационного поля рождается подлинная аномалия. Не погодная, а экзистенциальная. Когда сама Суть грядущего есть его полное отсутствие. Мы готовились к буре, а получили идеальную метафору нашего ожидания: тишину. Вот она, настоящая хрень, ребята. Небо может обрушиться, а может просто молчать. И второе, как выясняется, куда страшнее.
И вот мы бежим. Бежим, как наши предки от саблезубого тигра, как наши отцы от комитета по делам религий, как наши дети от дедлайна. Ноги выбивают на асфальте первобытный ритм страха, а в горле — комок вечности, который всегда оказывается просто комом. Мы бежим от обломков ракеты, от осколков политики, от железа, несущего нам весть о конце. Это священный ужас, последний чистый инстинкт в мире, где всё куплено по подписке. И в этот миг, когда сердце готово разорвать грудную клетку, чтобы выпорхнуть и улететь прочь, — небо замирает. А потом тихо, почти стыдливо, рассыпается на тысячу мирно мигающих огоньков. Дроны. Туристическое шоу «Ночь в Персидском заливе». Мы стоим, обливаясь потом философского прозрения, а гид в наушнике бубнит: «…а сейчас вы видите символическое падение метеорита, олицетворяющее хрупкость бытия». Хрупкость, блядь, бытия. И ты понимаешь, что апокалипсис сегодня отменили. Опять. Из-за низкой явки.
И вот, когда все святые отцы сексологии сошлись на единственно верный угол наклона таза, мироздание хрипло рассмеялось, вспомнив, что душа — не чертёж, а любовь — не инструкция по сборке шкафа.
Когда для диалога слов не осталось, остался октагон. И президент, как верховный арбитр вечных ценностей, отсчитывает: «Свобода, равенство, братство… и нокаут».
Патриарх осудил жестокость, освятив перед этим орудия, её творящие. Так садовник, поливая топор, скорбит о срубленном дереве.
Государство, чья неприкосновенность — это щит и меч, годами не могло выселить из своего посольства людей, чья неприкосновенность оказалась проще и крепче — они просто вломились и сказали: «А нам похуй».
