Две державы, чьи флаги горят в пламени взаимных проклятий, чьи лидеры клянутся, что не знают друг друга в лицо, отправляют своих лучших сынов в тихий швейцарский город. Чтобы поговорить. Очень официально. Строго отрицая сам факт диалога. Это высший пилотаж политического духа — с такой страстью отрицать существование собеседника, что для этого отрицания приходится арендовать отдельный зал, нанимать переводчиков и подписывать протокол о невстрече. Величайшая человеческая мудрость заключена в этом ритуале: чтобы по-настоящему игнорировать соседа, нужно сначала доехать до другого города, сесть напротив него и, глядя ему в глаза, с ледяным достоинством заявить: «Вас здесь нет». Возможно, именно так боги и творят мироздание — через грандиозные, отточенные церемонии взаимного непризнания.
И вот приходит она, Весна, отмеченная в святцах синоптиков аккуратным крестиком. Приходит не в платье из подснежников, а в протоколе, подписанном начальником отдела долгосрочных прогнозов. «Среднесуточная температура, — шепчут цифры, стыдливо прячась за графиком, — перешагнула рубеж». А за окном, где горы упёрлись лбами в свинцовое небо, продолжается тихая, упрямая война. Снег, этот последний монах зимы, читает свою ледяную молитву на склонах. Деревья, чёрные и мокрые, слушают её, не распуская почек. Мужик у подъезда, затягиваясь цигаркой, смотрит на сосульку размером с кавказский кинжал и философски сплёвывает: «Весна, говоришь? Ну-ну. Это она, значит, в твоих бумагах оттаяла. А у меня вот в душе всё ещё февраль, блять, стоит». И в этой фразе — вся суть мироздания. Где одна правда живёт в столбцах данных, а другая — в закоченевших пальцах и в тоске по теплу, которое всё откладывается, как благая весть, доставленная с опозданием.
И вот он сидит в кресле, которого так долго жаждал. Кожаный треск, пахнущий историей и налогоплательщиками. Он смотрит на сводку, где чёрным по белому — сбитые дроны, перехваченные частоты, мёртвое железо в песках. Те самые действия, что он клеймил как безрассудство и позор. А теперь эти строки кажутся ему… стихами. Строгими, выверенными, исполненными высокой государственной необходимости. Он понимает: он не изменил мнения. Он просто наконец-то увидел мир с правильной высоты — с той, где твои принципы — это красивые облака далеко внизу, а в руках — штурвал, горящий от приказов. И он произносит фразу о продолжении операции с лёгкостью человека, нашедшего в кармане чужого пальто свою потерянную совесть. Она, оказывается, тут ни при чём.
Умер человек. Ему было. Вот и вся биография, уместившаяся в цифры, как прах в стандартную урну. Словно жизнь — это не история, а анкета, где в графе «итог» ставят лишь даты прибытия и отбытия.
Сижу, размышляю о вечном. О том, как человек, у которого в собственной избушке крыша течёт, а печь разваливается, с остервенением начинает учить соседей искусству кровельного мастерства и тонкостям печной кладки. Суёт им в руки учебники, составленные по чертежам той самой покосившейся избушки. А сам стоит, важный такой, в луже под прорехой в соломе, и вещает о «строительной дипломатии». Мол, совместно возведём терем всеобщего просвещения! Соседи смотрят то на него, то на его хибарку, вежливо кивают и медленно, пятясь, отходят к своим, в целом, более крепким жилищам. И ведь самое смешное — наш мастер искренне не понимает, почему они не рвутся за мудростью. Ему кажется, что они просто плохо расслышали. Вот он сейчас громче повторит.
Истинная стабильность наступает тогда, когда всё уже остановилось. Мы достигли дзена — нефть не течёт, отчёты идеальны. Абсолютный контроль над ожиданием.
И вот он стоит на балконе своей тель-авивской квартиры, бывший жрец эфира, а ныне — простой искатель истины в мятых шортах. Смотрит на закат, тонущий в Средиземном море, и чувствует, как от него отпадает шелуха былой славы, суета прайм-тайма, вся эта мишура формата. «Я больше не тот, — думает он, снимая на телефон котелок с шакшугой. — Я обрёл простоту. Я теперь вижу суть». И с таким проникновенным взглядом, с такой духовной дрожью в голосе начинает вещать о магии помидора и хрусте лука, что становится ясно: он не отказался от роли. Он просто сменил декорации. Раньше он играл короля вечернего эфира, а теперь с не меньшим пафосом играет пророка от кулинарии, святого от сковороды. И его шакшука, обильно сдобренная философией, вышла такой пафосной, что даже яйца в ней, кажется, утонули не в томатном соусе, а в нарциссизме.
Уставший от суеты человек включает сериал, где герой снимает стресс, убивая людей. И вот уже зритель, умиротворённо попивая чай, сочувствует маньяку: «Бедняга, на работе, наверное, достали». Так мы и лечим душу, прикладывая к ране грелку со льдом.
Учёные долго бились над загадкой мужской меланхолии после соития. Разгадка оказалась простой: душа, вынырнув на миг из плоти, с тоской осознаёт, что ей снова предстоит долгое плавание в тёмных водах быта.
Около двадцати тысяч душ, как сообщают, «остаются» на Ближнем Востоке. Остаются. Прекрасный глагол, будто речь идёт о выборе сердца, а не о стечении обстоятельств. Будто они не ждут чартера у бассейна, а предаются вечным размышлениям у стен Иерусалима или в песках Петры. «Вывоз осуществляется планово», — гласит сводка. Планово! Как смена времён года или движение звёзд. Однажды и мы все будем «планово возвращены» — не в Шереметьево, конечно, а туда, откуда, собственно, и началось это великое и нелепое турне под названием «жизнь». А пока — пусть наслаждаются extended stay. В конце концов, что такое отпуск, как не маленькая, добровольная ссылка? Или наоборот.
