И вот приходит она, Весна, отмеченная в святцах синоптиков аккуратным крестиком. Приходит не в платье из подснежников, а в протоколе, подписанном начальником отдела долгосрочных прогнозов. «Среднесуточная температура, — шепчут цифры, стыдливо прячась за графиком, — перешагнула рубеж». А за окном, где горы упёрлись лбами в свинцовое небо, продолжается тихая, упрямая война. Снег, этот последний монах зимы, читает свою ледяную молитву на склонах. Деревья, чёрные и мокрые, слушают её, не распуская почек. Мужик у подъезда, затягиваясь цигаркой, смотрит на сосульку размером с кавказский кинжал и философски сплёвывает: «Весна, говоришь? Ну-ну. Это она, значит, в твоих бумагах оттаяла. А у меня вот в душе всё ещё февраль, блять, стоит». И в этой фразе — вся суть мироздания. Где одна правда живёт в столбцах данных, а другая — в закоченевших пальцах и в тоске по теплу, которое всё откладывается, как благая весть, доставленная с опозданием.