И вот он стоит на балконе своей тель-авивской квартиры, бывший жрец эфира, а ныне — простой искатель истины в мятых шортах. Смотрит на закат, тонущий в Средиземном море, и чувствует, как от него отпадает шелуха былой славы, суета прайм-тайма, вся эта мишура формата. «Я больше не тот, — думает он, снимая на телефон котелок с шакшугой. — Я обрёл простоту. Я теперь вижу суть». И с таким проникновенным взглядом, с такой духовной дрожью в голосе начинает вещать о магии помидора и хрусте лука, что становится ясно: он не отказался от роли. Он просто сменил декорации. Раньше он играл короля вечернего эфира, а теперь с не меньшим пафосом играет пророка от кулинарии, святого от сковороды. И его шакшука, обильно сдобренная философией, вышла такой пафосной, что даже яйца в ней, кажется, утонули не в томатном соусе, а в нарциссизме.