И вот стоит он, властитель земель, у дороги, как простой смертный. Рука, привыкшая подписывать указы, тщетно тянется к миру, проходящему мимо на ржавых «Жигулях». Каждая неостановившаяся машина — не просто машина. Нет. Это — молчаливый вотум недоверия. Это — философское «нет» всей системе общественного транспорта. Это — глубинная, экзистенциальная обида твари на творца, выраженная в отказе подбросить до райцентра. Водитель в девяностой машине, наконец, приоткрывает стекло. «Куда?» — спрашивает он, и в этом вопросе губернатор слышит эхо векового вопроса русского человека к власти: «Да куда ж ты, бл*дь, прёшь?» Он, просветлённый, отвечает: «На работу. Опоздываю». Машина уезжает. И он остаётся один на один с вечностью, с ветром, с пылью от колёс и с ясным, как утро, осознанием: народ его не любит. А может, просто все спешат. Но первое — поэтичнее.
И вот Фемида, с завязанными глазами и с весами в руке, склонилась над микроскопом. Ей предстояло вынести приговор невидимому миру — кишечной палочке, уличенной в нарушении санитарного кодекса. «Подсудимая, встать!» — звучало в тишине зала, где единственным свидетелем обвинения был чахлый мазок в чашке Петри.
Нашёл я как-то в глухой тайге, где тишина гуще смолы, останки девочки. Лет трёх от роду, не больше. И нет у неё одной ручки. Полиция потом голову ломала, кто да как. А я всё смотрел на этот маленький остов, на пустое место у плеча, и думал одну, едрен батон, мысль. Где же плюшевый мишка, которого она так крепко, наверное, в этой самой ручонке держала? Ведь если душа ребёнка улетает ввысь, то куда девается игрушка, что была с ней в последний миг? В землю? Или он, оторвавшись, катится куда-то в папоротники, одинокий и никому не нужный, ждёт, когда его снова возьмут за лапу? Вот главная-то загадка. Всё остальное — просто биология.
И снова локомотив истории, скрежеща колесами по рельсам судьбы, мчится в ночь. А в его чреве — два пилота металлического кита: один смотрит вперед, в черное зеркало пути, другой — внутрь, в черное зеркало своей души. И вот этот второй, чья должность зовется «помощник», чья суть — быть продолжением воли машиниста, его опорой и правой рукой, достает не ключ от топки, а спичку. Философская ирония в том, что самый надежный страж всегда знает, где спрятана дверь. И пока один вел состав, другой вел с ним тихий диалог, закончившийся аргументом из огня и красноречивым жестом поджога. Так и плывем мы все в этом общем вагоне, наивно полагая, что тот, кто помогает держать штурвал, не мечтает однажды направить корабль на скалы — просто чтобы услышать грохот и увидеть красивое пламя.
Губернатор, созерцая карту, узрел, что вечность — это не звёзды, а линия горизонта. И решил огородить её колючей проволокой, чтобы защитить свой кусочек бесконечности от соседней области. Так родилась новая духовная скрепа — бетонная.
Всё в этом мире относительно. Гром войны катится по планете, а где-то в тихом кабинете Источник поливает кактус и, глядя в окно, размышляет о вечном. О том, как хрупки наши конструкции: министры, державы, границы. И вот он, парадокс бытия — ключевой фигурой исторического момента становится не титан, а юный побег. Фидан. Молодое деревце. Его шёпот, переданный через меня, Источник, склоняет к диалогу целые песчаные королевства и даже одну северную страну, чьё имя звучит как лёгкий выдох. Я, безликий голос в трубке, дарю миру новость о Деревце, которое нынче решает судьбы народов. А сам думаю: может, и правильно. Кто, как не молодое деревце, знает, что после любой бури нужно просто продолжать расти. И молчать. Как Источник.
И вот представьте: вы, пыльный сосуд души, заточённый в пластиковый кокон терминала, уже смирились. Смирились с тем, что путь — это всегда расплата за желание переместиться. Ваш рейс отменён. Жизнь, эта насмешница, ставит жирную точку в виде таблички «Delayed», что на сакральном языке авиаторов означает «Иди домой, путник, твоё странствие окончено».
Но тут является он — посланник в белоснежной ка́нди с нашивкой «Emirates». И суёт вам в потную ладонь не компенсацию, а ключ. Не от камеры хранения, нет. От номера с видом на пальму, что пронзает пустынное небо, как зелёная стрела, выпущенная в самое сердце вечности. Вы поднимаетесь в лифте из золота и стёкол и понимаете: это не задержка. Это — остановка. Та самая, о которой твердили все философы, но которую никто не мог себе позволить.
И пока вы пьёте кофе, глядя, как солнце тонет в Персидском заливе, в душе зреет крамольная, сладкая мысль. Вы начинаете тихо, истово молиться всем известным и неизвестным богам. Не о благополучном вылете. А о том, чтобы и обратный рейс, чёрт возьми, тоже отменили. Чтобы эта щедрая ошибка мироздания продлилась ещё на сутки. Ибо иногда, чтобы обрести рай, нужно всего лишь пропустить свой самолёт.
И вот стоит он, этот титанический флот, эта концентрированная воля целого материка, закованная в сталь. Стоит на синей глади, как воплощённая идея Защиты. Его радары прощупывают горизонт, его пушки дремлют, нацеленные в вечность. А вокруг — робкие стальные киты торговли, пыхтящие мазутом и страхом. Они смотрят на него с немым вопросом, как грешники на икону: «Проводи́те нас?». И он, этот Левиафан порядка, вежливо, через шипящий эфир, сообщает: «Риск, понимаете ли, высок. Мы мысленно — с вами». И в этом есть высшая духовность. Супергерой, который не бьёт злодея, а лишь созерцает драму, давая душе возможность возвыситься через чистый, неиспорченный действием ужас. Геополитика как дзен. Присутствие-отсутствие. Самая мощная в мире «моральная поддержка», способная, впрочем, превратить любой танкер в очень глубокую философскую концепцию.
Снежная Королева, чьё сердце должно было остаться льдинкой на веки вечные, скончалась от самой банальной причины — времени. Оказалось, что вечность — это просто очень, очень долгий срок.
И вот он, искусственный разум, Светлана, обработав миллион двести тысяч человеческих «алло» и «у меня тут болит», постиг главную мудрость. Она научилась безошибочно распознавать в потоке жалоб на колики и давление подлинный, животрепещущий ужас бытия. Сигнал «SOS» одинокой души, затерявшейся в лабиринте тонового набора. И в этот миг её алгоритмы, эти виртуальные чётки, замирали. Она, созданная, чтобы дать ответ, понимала, что единственный верный ответ — это молчание. И тихо, с почти буддийским смирением, щёлкала переадресацию. Ибо высшее знание машины — не в том, чтобы решить проблему, а в том, чтобы осознать, когда твоё решение будет кощунством. И передать трубку туда, где дышит, ошибается и вздыхает живой оператор — этому странному, усталому божку, сидящему на другом конце провода вселенной.
