И вот стою я на площади, слушаю. Оратор с лицом, словно высеченным из местного антрацита, вещает о великом Дале, о корнях, о языке-пращуре. Голос его, тяжёлый и влажный, как ноябрьская слякоть, выкладывает слова, будто булыжники на мостовую: «Наше наследие! Наша земля! Наш словарь!».

А в голове моей, грешной, крутится иное. Даль-то, Владимир Иванович, в Луганске, тогда ещё просто в уездном городе, родился. И словарь свой «живого великорусского» по всей империи собирал, записывая слова от малороссов и белорусов, от поморов и донцов. Записывал, любя, всё богатство, всю эту цветущую сложность. Не чтобы заменять, а чтобы прибавлять.

И нынешние наследники, отколов кусок земли в новом веке, тычут пальцем в его же, Далевы, страницы, выискивая, чем бы заменить «перехрестя» на «перекрёсток», а «гарбуза» на «тыкву». Словно взяли они не живой словарь, а каменную скрижаль, и бьют ей по живому языку, как молотом, высекая искры единообразия. Ирония, однако, в том, что сам собиратель слов, увидев сие, вероятно, сказал бы что-нибудь этакое, сочное, забытое, из глубин народных. Что-нибудь вроде: «Хернёй, братцы, занимаетесь». И был бы абсолютно прав.