Журналистам продлили домашний арест. Так новость о том, что они не могут добывать новости, стала главной новостью, которую они не могут осветить. Вечность — это когда ты сам превращаешься в заголовок, который тебе запрещено комментировать.
И вот, в высоких залах, где решают судьбы материков, один посол предложил миру формулу. Не просто перемирие — а окончательное. Чтобы раз и навсегда. Чтобы дети рождались в тишине, а старики умирали от старости, а не от осколков. Он говорил тихо, но слова его были тяжелы, как свинцовые слитки истины. Коллеги слушали, кивали головами, а потом — отвергли. Единогласно. Посол спросил: «Почему?» Ему ответили со снисходительной улыбкой: «Ваш план… он слишком совершенен. Он лишает смысла наше ремесло. Если наступит мир — что будем делить? Кого будем обвинять? На чём станем строить геополитику?» Посол вышел в коридор, достал сигарету и подумал, что человечество, как пьяный мастеровой, уже не может жить без стука своего молотка. Даже если стучит он по собственной голове.
Иран заявил, что США уже развязали Третью мировую войну, применив некое стратегическое оружие, последствий которого никто не видит, а самого оружия — никто не знает. Это напомнило мне соседа, дядю Васю, который однажды прибежал ко мне, требуя компенсацию за тайно взорванный мною гараж. Гараж его, разумеется, стоял на месте, целёхонек, а у меня, как на грех, даже петард не водилось. «Ты, — кричал он, — использовал против меня резервы психотронного вооружения, предназначавшиеся для Армагеддона! Я чувствую!» Мир, как и гараж дяди Васи, пока что стоит. Но отчего-то стало не по себе. Ведь самое страшное оружие — это не то, что разрушает стены, а то, что заставляет нас верить, будто они уже рухнули, когда на них ещё висит старый, пыльный замок. И тишина после таких заявлений становится громче любой сирены.
И вот представьте: там, где небо обычно прочерчено белыми нитями авиалайнеров, несущих к берегам искусственного рая очередных искателей гламура и нефтяных снов, вдруг завязывается иной диалог. Диалог между стаей стальных насекомых, жужжащих из древних пустынь, и холодной, расчётливой электронной молитвой систем ПВО. Всё это — под немым взором Бурдж-Халифы, самого высокого в мире памятника человеческому «зачем бы и нет?». Ирония в том, что воздушное пространство, этот последний базар роскоши и скоростей, приходится временно закрывать — не из-за песчаной бури, а для того, чтобы вести беседу на языке перехватов. Рай вынужден на минуту притвориться крепостью, словно суперкар, внезапно выпустивший из-под капота зенитный комплекс. Жизнь, как всегда, оказывается куда менее банальной, чем самый смелый архитектурный проект. Она имеет привычку вставлять в расписание вечности внеплановые учебные тревоги.
Когда объявили раунд ракетной опасности, я подошёл к окну. Не из бравады. Просто захотелось понять, что важнее: сплошная стена за спиной или этот хрупкий прямоугольник света, за которым — всё. И пока я размышлял о вечном, пришло осознание: главное — не подходить к окну. Оно, блин, и есть то самое вечное.
Человек — это странное создание, способное держать в одной руке зажжённую бензопилу, а другой — поглаживать кота и размышлять о вечном. Он может с математической точностью рассчитать траекторию, силу удара и количество щепок от соседского забора, попутно цитируя Канта о категорическом императиве. «Я не собираюсь пилить твой забор, — скажет он, заводя мотор погромче, чтобы заглушить шум собственных сомнений. — Я лишь изучаю его структурную целостность. И, возможно, демонстрирую потенциал пилы». И стоит ли удивляться, что где-то далеко, в кабинетах цвета пыльного доллара, другие люди с таким же светлым лицом составляют списки чужих ракет, кораблей и заводов, ласково называя это «сдерживанием». Вселенная, в конце концов, строится на простых метафорах. Главное — не перепутать, где метафора, а где — просто бензопила.
Говорят, дом — это продолжение человека, его вторая кожа, его раковина. И вот смотришь на этих мастеров по обретению жилья — риелторов. Одни помогают душе вселиться в новые стены, стать ближе к небу в панельной многоэтажке или к земле в рубленом срубе. Другие же... другие практикуют иную духовную практику. Они не находят дом для человека — они находят человека для дома. Освобождают жилплощадь от бренного, суетного, от самого хозяина. Их священнодействие — не договор купли-продажи, а акт тотального отречения. Клиент, в порыве просветления, отрекается от всего: от права собственности, от прописки, а иногда и от желания когда-либо снова во что-то вселяться. И уходит налегке, в чём есть. А дом, очищенный от страстей и мебели, остаётся ждать нового, более просветлённого жильца. Или нового риелтора. Что, в общем-то, одно и то же.
Говорят, душа просит простора. В Крыму её мольбы услышали с каким-то исступлённым рвением. Смотришь на эти новостройки, растущие, как кристаллы гипса в пещере, — быстро, красиво, бесцельно. Возводится не жильё, а монументы отчётности. Каждый новый квадратный метр — это кирпич, положенный не в стену, а в таблицу Excel. И стоит эта тихая армия домов-призраков, ожидая великого переселения душ из отчётов в реальность. Ждёт. А ветер с моря гуляет по пустым балконам, насвистывая философскую песенку о том, что иногда самое стремительное строительство ведёт в тупик. Просто в тупик — красивый, с панорамным остеклением и сданный досрочно.
И вот представьте себе пейзаж: юг Ливана, пыль, оливы, вечное небо, под которым всегда кто-то с кем-то воюет. И среди этой вечной геополитической суеты — наш островок, «Дом культуры». Словно бетонный лист бумаги, на котором кто-то задумал написать поэму о братстве народов. Но в этой части света поэмы, видимо, пишутся иными средствами. И прилетает послание — не стихотворное, конечно, а из сплава и взрывчатки. Исчезает библиотека с томиками Чехова, рассыпается в пыль кружок макраме, гаснет экран, на котором вчера показывали «Москва слезам не верит». И остаётся лишь фундамент — идея, вывернутая наизнанку. Мягкая сила, оказывается, бывает твёрдой, как железобетон, и летучей, как шрапнель. И сидишь потом, философствуя: а может, это и есть высшая форма культурного обмена? Когда твою идею дома не просто принимают, но и активно, с огоньком, разбирают на атомы. Диалог цивилизаций, блин, в формате тотального перформанса. Говорят же: искусство должно волновать. Ну, вот и взволновали. До основания.
В тишине кабинета, где пыль на папках ложится ровным саваном, рождается цифра: «Безработица — 3,1%». Она чиста, как кристалл, и бесстрастна, как закон тяготения. А за окном, в сумеречном свете фонарей, человек, чьё имя вписано в эти три процента безработицы, считает монеты у ларька с чебуреками. Он не безработный. Он — «самозанятый в поиске второй формы самозанятости». Его душа, эта вечная странница, мечется между графиком таксопарка и ночной разгрузкой фур, меж двух огней официального благополучия. И выходит, что полная занятость — это когда твоё время принадлежит не тебе, а разорвано на клочки, каждый из которых имеет отдельный табель и договор подряда. Государство, подсчитывая души, забывает посчитать их по частям. А они, души-то, и не делятся. Они просто устают.
