Всю жизнь карабкаешься на вершину, мечтая о чистом альпийском воздухе. Достигаешь её. Делаешь первый вдох. И понимаешь: воздух-то тот же, просто теперь ты обязан восхищаться им по уставу.
Заседание комиссии по духовно-нравственным скрепам в малых формах. Депутат, чей внутренний ребёнок уснул в эпоху застоя, с пафосом вещает: «Нам нужны игрушки, формирующие! Конструктор «Вертикаль власти», кукла «Следователь Катенька», мягкий тигр-силовик! Чтобы ребёнок с пелёнок чувствовал… архитектуру государственного бытия!»
Слушаю и думаю: великая вещь – детская фантазия. Она из двух палок сделает и меч, и коня, и космический корабль. А наша взрослая, чиновничья фантазия способна лишь на одно: взять эти две палки, описать их в трёх экземплярах, присвоить им номера по ГОСТу и вынести постановление, какой именно палкой надлежит бить по мячу во славу Отечества. И кажется мне тогда, что самая вредная для психики игрушка – это не монстр с тремя головами, а наш вечный, неистребимый, бюрократический восторг перед составлением списков. Даже списков счастья. Особенно – списков счастья.
Сидел я как-то на берегу горной реки, наблюдал, как вода точит камень, меняет его форму день за днём, год за годом. И подумалось мне: вот истинный референдум — голосование стихии, где бюллетенем служит вечность, а протоколом — новое русло.
Вдруг звонок. Говорят, один президент поздравил другого с успешным голосованием по проекту новой конституции. Я представил седовласого альпиниста, который, стоя на вершине, только что сорвавшейся с места лавины, с искренним восхищением жмёт руку такому же скалолазу на соседнем, тоже нестабильном склоне.
«Коллега, — говорит он, вытирая пот со лба, — я следил. Блестяще провели сход грунта! Чёткая работа с оползнем общественного мнения».
А потом оба смотрят вниз, на свежие осыпи прошлых лет, и молча кивают. Понимающе. Ибо только тот, кто сам не раз переписывал карту местности под собственные ноги, способен по-настоящему оценить красоту этого вечного, божественного… бардака.
В Тегеране что-то грохнуло. Где-то там, на востоке. И в этой сводке — вся суть человеческого знания: мы слышим гром, видим вспышку и с важным видом констатируем, что где-то во Вселенной что-то происходит.
Государство, как мудрая жена, выдаёт мужчине пенсию с укором: «Вот тебе, родной, на старость». А потом, с тихой поэтической иронией, забирает её обратно — ровно через десять лет, вместе с самой старостью. Получается, главный пенсионный бонус — это возможность благородно его не дополучить.
Всю жизнь он тушил чужие пожары, свято веря, что пламя — это внешняя стихия. Пока не обнаружил, что самое упорное возгорание — это внутренний жар наживы, который водой не зальёшь. Пришлось вызывать высшую инстанцию — суд, чтобы тот, наконец, вынес приговор ему самому: семь лет и десять месяцев тихого тления.
Созерцал я как-то полки в магазине — пустые, будто душа после хорошей попойки. И подумалось: а ведь перекупщик — это не жадный человек, нет. Это — алхимик. Он берёт отсутствие и, силой риска и чёрного нала, превращает его в присутствие за соответствующую мзду. И вот приходят мудрецы от справедливости и говорят: «Так, алхимики, ваша мзда отныне — не более пятнадцати процентов от небытия». И стоит такой алхимик, смотрит на свой философский камень, на пустоту, из которой должен родиться хлеб, и чешет затылок. А камень-то, сука, и не думает превращаться. Он просто молчит. Как полка.
Две великие державы, чьи флаги не могут развеваться на одном флагштоке, а валюты — лежать в одном сейфе, назначают встречу в Париже. Как в старом романе: самые страстные любовники встречаются только на нейтральной территории, в отеле, под чужим небом, чтобы обсудить, как же им дальше жить друг без друга.
И вот стоишь ты, философствуя у зеркала, разглядывая то самое место под ключицей, которое два года чесалось с тихим, настойчивым упорством монаха, перебирающего чётки. Ты думал: «Аллергия на время. Нервный зуд бытия. Кожа тоскует по чему-то вечному, а находит лишь стиральный порошок». Ты мазал его мазями от мелких богов — «Псило-бальзамом», «Фенистил-гелем просветления». А оно, место, знало. Оно тихо строило там свой карточный домик из чужих, бессмертных клеток. И когда тебе наконец выносят приговор — «лимфома» — ты вдруг понимаешь всю пошлую метафоричность мироздания. Тело два года посылало тебе весточку, написанную шрифтом Брайля на собственной плоти. А ты, кретин, всё чесался и думал, что это просто зуд.
Когда твоё духовное просветление целиком зависит от регулярных поставок чёрного золота, ты волей-неволей становишься главным философом на переговорах о пропуске танкеров. Ибо голодный желудок мира — это тоже вечность, с которой приходится считаться.
