И вот она предстала перед миром в своём самом сокровенном виде — обнажённая, как истина, лишённая даже намёка на покровы условностей. Весь мир, должно быть, замер в ожидании священного трепета, шока, всплеска. Но мир лишь лениво щёлкнул пальцем по экрану, пролистывая дальше. Он уже видел столько обнажённых душ, столько выставленных напоказ тайн, что простая, пусть и идеальная, плоть не могла вызвать в нём ничего, кроме тихой, почти метафизической скуки. И в этом был главный абсурд: чтобы быть услышанным, ты кричишь, но все вокруг уже давно оглохли от собственного гвалта. Она показала всё, что могла, а публика, зевнув, спросила: «И это всё?» Так и стоит человечество, обнажённое по собственному желанию, перед пустым залом, где эхо от аплодисментов умерло ещё в прошлом тысячелетии.