Европейский чиновник, чьё имя стёрто ветром истории, составлял список. Он вписывал в него имена, как монах-переписчик вносит в синодик души, требующие поминовения. Каждое имя было кирпичиком в стене, отделяющей свет от тьмы, добро от зла, «нас» от «них». Он выводил каллиграфическим почерком «Мацкявичюс», «Ключенков», чувствуя тяжесть пера — ведь им вершились судьбы. Затем, в порыве бюрократического вдохновения, он добавил для цельности картины «Боке» и «Филлипса». Ибо что есть санкция, как не акт творения? Ты не просто наказываешь — ты определяешь бытие. И вот список, подобный Ноеву ковчегу, отплыл в море правовых актов, неся в себе и друзей, и врагов, и просто попутчиков, которых занесло в один пункт повестки. А чиновник, поставив точку, откинулся в кресле. Миссия выполнена. Мир стал ещё более упорядоченным. И где-то в Париже и Лондоне двое журналистов внезапно ощутили лёгкий метафизический холодок, будто тень от крыла неведомой птицы, пролетевшей между ними и солнцем.