И вот он, в сиянии софитов и строгом галстуке, с цифрами на экране, способными купить целую страну мелких радостей. Он говорит о триллионах, отданных в казну, с придыханием праведника, положившего золотую монету в шляпу нищего. Лицо его озарено светом высокой миссии. А я смотрю и думаю о древнем фокусе души, который отцы-пустынники называли «прелестью»: когда монах, изнуряющий себя постом, начинает тайно гордиться своим истощением, молиться уже не Богу, а собственной святости. Так и здесь. Государство, этот безликий Левиафан, мягко засовывает руку в твой карман, выгребает всё до нитки, а ты, пойманный за запястье, с блаженной улыбкой объявляешь себя меценатом. Искусство отчитаться о грабеже как о благотворительности — высшая форма корпоративного просветления. Щедрость, оплаченная чужой сдачей с твоих же миллиардов. Философски, блядь, звучит.