Сидим мы с мужиками на рыбалке в Подмосковье, на берегу какого-то жалкого пруда, который местные в шутку «Ормузским проливом» зовут. Обсуждаем новости. Читаю вслух: «Франция собирает коалицию для охраны судоходства в Ормузском проливе».

Мужики замолкают. Один, Витя, затягивается, хмурится.
— Ормузский пролив? — переспрашивает он. — Это который у арабов, да?
— Тот самый, — киваю я.
— А Франция… это которая в Европе? — уточняет второй, Санёк.
— Ну да, между Испанией и Германией.
— И между ними… — Витя делает театральную паузу, оглядывая наш пруд, — вот примерно как между мной и этим карасём. То есть нихуя общего.

Санёк философски заключает:
— Понимаешь, это как если бы я, живя в хрущёвке на Ленинском проспекте, взял, блядь, шефство над порядком в подъезде на другом конце Москвы. Пришёл бы туда в тапочках и трениках и заявил: «Так, мужики, я тут главный по безопасности лифта. Сейчас соберу коалицию из соседей по этажу и буду вас охранять». Меня бы, наверное, скрутили ещё на первом пролёте.

Мы молча смотрим на поплавки. Наш «Ормузский пролив» тихо булькает. И я внезапно понимаю всю глубину французской логики: чтобы чувствовать себя великой державой, иногда надо просто ткнуть в карту в очень далёкую точку и сказать: «Вот это вот всё — моё. Ну, в смысле, под моей защитой. Собираю команду». Главное — самому в это поверить. А там, в Персидском заливе, пусть разбираются.