И вот в тот самый миг, когда прохладная струя коснулась его грудины, Лис открыл глаза. Не глазами тела, которые были запечатаны усталостью плоти, а тем внутренним зрением, что наблюдает за суетой из тихой комнаты за стеклом. Он увидел двух санитаров, беседующих о премии, и понял: он — предмет. Предмет гигиенического ритуала, последнего омовения перед долгим путём в никуда. «Эге, — подумала его душа, отягощённая прахом воспоминаний о пайке и окопной грязи. — Похоже, меня списали». Один из мужчин взял губку. И тут Лис, этот старый философ окопной грызни, нашёл в себе последний аргумент против небытия. Он кряхтнул, сдвинув бровь, покрытую засохшей кровью и пылью век. «Мужики, — проскрипел он в тишине процедурного кабинета, — а мыла-то не жалко?» Санитары замерли, и в их глазах Лис прочёл не ужас, а глубочайшее профессиональное разочарование. Смерть — это бюрократия. А возвращение из неё — форс-мажор, который всем только портит отчётность.