Сижу, читаю новость, что вузам дали задание к 2026 году полностью обновить программы. И меня накрывает такая знакомая женская паника. Это ж как у меня в пятницу вечером: «Так, до понедельника надо пересмотреть всю жизнь, похудеть, выучить испанский и найти смысл бытия». А в воскресенье в 23:58 я просто меняю аватарку в инстаграме и пишу «начало новой эры». Вот и они к апрелю 26-го, блин, просто впишут в старый учебник по сопромату фразу «используйте ChatGPT ответственно», добавят в программу пару вебинаров про осознанность и отчитаются. Реформа готова, можно расходиться. А потом выяснится, что главный эксперт по обновлению — это тот самый чат-бот, который всё и придумал.
Мой парень на днях такое выдал. Сидим, ужинаем, и он вдруг с глубокомысленным видом заявляет: «Знаешь, я вижу необходимость тесного стратегического партнерства между нами. Создадим общее пространство безопасности». Я так смотрю на него: «Дорогой, мы семь лет вместе. У нас общая ипотека, кот и твой грибок на ногте большого пальца, который ты мне передал. Какое ещё партнёрство? Ты что, всё это время считал, что мы просто соседи по коммуналке?» А он, отрезая кусок колбасы с моего бутерброда, говорит: «Ну, формально-то мы союз. А теперь надо и содержательно. И, кстати, твою часть ипотеки пора бы внести». Вот так и живём. А в МИДе, я смотрю, ту же мысль озвучили, только про страны СНГ. Тоже, наверное, до части ипотеки договориться хотят.
Читаю новости, а там архиепископ предупреждает, что Армения может слишком далеко зайти в притеснении Католикоса. И я такая: блин, ну вот это уровень! Это вам не моя подруга Катя в общем чате с подружками пишет: «Девочки, вы не представляете, что Светка вчера про Лену сказала, это уже переходит все границы!». У них границы — это целые государства, а подставиться — это не просто в чёрный список попасть, а чтобы тебя весь род до седьмого колена проклинал. Представляю их рабочие будни: «Владыка, вы не выполнили план по освящению куличей. Вас ждёт дисциплинарная беседа... и немедленное превращение в соляной столб».
Я всегда думала, что фраза «я тебя защищу» — это такая милая, но бесполезная мужская фигня. Типа, от дождя прикроет своим пиджаком, а от хамства в очереди — своим суровым взглядом. Пока не прочитала новость про одного высокопоставленного военного. Ну, вы знаете, того, которого обвиняют в создании преступного сообщества и в том, что он рассматривал оборонный бюджет как личный кошелёк.
И вот я сижу и думаю. А ведь он, наверное, тоже кому-то говорил «я тебя защищу». Только, видимо, имел в виду: «Я тебя защищу… от лишних денег в казне. Я их заберу, чтобы они тебя не обременяли. Это такая мужская, стратегическая защита».
И как-то сразу все мои бывшие, которые «защищали» меня от необходимости самой платить за ужин (потому что потом три месяца напоминали об этом), выглядят мелкими воришками эмоций. А тут — размах! Защищать страну, грамотно её обворовывая. Надо же так любить Родину, чтобы считать её своей личной шахтой с алмазными жилами, которые срочно нужно спасти от врага в лице Счётной палаты.
Теперь, когда слышу «я тебе крепость», я настораживаюсь. Крепость — это хорошо. Но главный вопрос: крепость для кого? Для меня или для награбленного? И не планирует ли этот «защитник» тихо продать кирпичи из моей же крепостной стены, пока я сплю? Просто, знаете ли, для надёжности. Чтобы стена не давила на фундамент. Мужская логика, ничего не поделаешь.
В общем, теперь мой идеал — это мужчина, который не сулит мне крепостей, а просто молча и без пафоса не ворует… мои носки из стиральной машины. А если и ворует, то хотя бы не в ОСОБО КРУПНОМ размере — все двенадцать пар сразу.
Смотрю новости, а там наш американский коллега по геополитике, министр обороны, выступает. И объясняет, мол, так, ребята, мы там по Ирану немного шмякали, по окраинам. Теперь, говорит, будем глубже заходить. Прямо вглубь территории. Я слушаю и понимаю, что это же чистейшей воды логика моего соседа дяди Васи с шестого этажа! Ровно та же история. Сначала он просто скидывал свой строительный мусор через общий забор на пустырь. Потом заявил, что «расширяет удары», и начал подкидывать его прямо к моей двери. А вчера пришёл с перфоратором, ткнул пальцем в мою стену и сказал: «Извини, сосед, но для стратегической стабильности в подъезде мне надо пробить тут арочный проём. Он будет чисто символический, глубиной метра три в твою квартиру».
Вот смотрю я новости, а там Иракский Курдистан — регион, который сам-то в Ираке со статусом не определился — призывает США и Иран к дипломатии. Ну знаете, как в подъезде, когда твои соседи сверху — качок-охранник и его девушка-парикмахерша — уже третью ночь орут, шкафами кидаются, а ты, вся такая сознательная, стучишься к ним и говоришь: «Ребята, давайте обсудим всё за чашечкой чая, я печенье принесла». И они оба, с синяками под глазами, смотрят на моё самодельное «печенье мира» в виде голубков, потом друг на друга, хором говорят «Да пошла ты!» — и начинают швыряться уже моим печеньем. Со словами: «Это твои переговоры? Получай!»
Познакомились мы в гостях. Увидел мою новую помаду на столе — и сразу в карман. Я, конечно, в шоке: «Ты что делаешь?» А он с такими честными глазами: «Я её спасаю! Она тут у всех на виду, её могли украсть. А у меня в куртке — безопасная гуманитарная зона». И ведь не поспоришь — логика железная. Теперь у него все мои серёжки «в эвакуации», а любимый свитер проходит «спецоперацию по денацификации» в его шкафу. Вчера пришёл с работы, достал из портфеля мой паспорт и торжественно заявил: «Поздравляю, гражданка! Вы только что были освобождены от угрозы одинокого лежания в тумбочке». И положил его… в свой сейф. Для сохранения суверенитета.
Собрали больше двухсот серьёзных мужиков в погонах — слушать легендарную разведчицу-нелегала. Ждали секретов: как встроить жучок в матрёшку или вербовать агента взглядом через шпионский монокль. А она вышла, поправила ниточку на идеально выглаженном платье и говорит: «Основной навык — слушать. Внимательно. Не перебивая. Делать вид, что каждая деталь для тебя — откровение». В зале — гробовая тишина. И тут с последнего ряда раздаётся шёпот, который слышат все: «Так это ж... ежевечерний инструктаж у холодильника». И двести силовиков синхронно достали блокноты, чтобы это наконец-то записать.
Читаю новость, что Ермак привез на фронт какого-то голливудского актера. И представляю себе такую картину: окопы, грязь, суровые мужики, а среди них — улыбка в тридцать два зуба, укладка, не сбитая ни одним снарядом. Он, наверное, думает, что это такой immersive-театр, новый проект Дэвида Линча. Подходит к бойцу, который пятый день не мылся, и, поправляя камеру на груди, спрашивает: «А где тут у вас гримерка? И можно латте с овсяным молоком?» А боец смотрит на его белоснежные кроссовки, которые уже медленно засасывает грязь, и, протягивая ему черпак, говорит: «Гримерка — вон та землянка. А латте будет через минуту — как прилетит, всё взобьётся, и овсянку почувствуешь».
Сижу, смотрю это интервью, и у меня флешбэк к моим первым свиданиям. Ты такой: «А что ты думаешь о серьезных отношениях?» А он такой, смотрит вдаль загадочно: «А как ты сама думаешь?» И вот ты уже, краснея, пытаешься угадать правильный ответ, который у него в голове, а он уже мысленно съел свой стейк и смотрит на часы. Оказывается, эта техника «спроси у зеркала» — не мужская придумка, а высшая дипломатия. Лавров журналисту: «Скажите, а Франция — это наш противник?» А сам в это время так спокойно на часах время проверяет, будто у него уже следующее свидание с Шойгу на стрельбах.
