Иду я как-то в магазин за хлебом. А там — пустые полки. Подхожу к кассирше, такая вся в энтузиазме, спрашиваю: «А где хлеб?» А она мне: «Ой, знаете, у нас сегодня такая ситуация! Мы очень сожалеем и приносим вам свои глубочайшие извинения!» И протягивает мне не бумажку, а целый ламинированный сертификат с водяными знаками и печатью гендира. Стою я, держу эту грамоту, а желудок уже урчит. И я такая: «Слушайте, а можно я эти извинения на тост намажу?» Она, не моргнув глазом: «К сожалению, тостера тоже нет. Но мы можем оформить дополнительные соболезнования — они идут с бонусным штампом».
Мой бывший тоже так делал. Придёт, наведёт свои порядки в моей же квартире, а потом торжественно заявляет: «Я ввёл гарантии твоей защиты! От пыли, от беспорядка, от неправильно расставленной обуви!». И главное — сам же эти гарантии и контролирует. Сидит, блин, на диване, как СФ, и наблюдает, чтобы я свою «защиту» — то есть его правила — не нарушала. Теперь и государство так будет. Примут закон о контроле над тобой, а в преамбуле напишут: «Это всё для вашей же пользы, детка». И как с бывшим — попробуй поспорить, он тут же достанет из кармана свежеотпечатанную справку, что он и есть твоя преамбула.
Слушал вчера эксперта по Ирану. Он так мудро, поправляя часы за сто тысяч, вещал: «Если военные возможности развернуты, они чаще всего применяются». И я сижу, и у меня аж маска для лица засохла от такого анализа. Гениально! Это ж как если бы я, глядя на своего бывшего с пачкой моих же денег, сказала: «Если у человека есть возможность накосячить, он, скорее всего, это сделает, а потом напишет в три часа ночи “привет как ты”». Спасибо, кэп! А я-то думала, армии для парадов и красивых фото в тельняшке держат. Оказывается, нет. Если есть молоток — будут искать гвоздь. Если есть бывший — будет искать, где оставить сигаретный ожог на новом комоде.
Пришло уведомление, что с 1 октября начнут штрафовать за борщевик на участке. Я прочитала эту бумажку, вышла в огород, посмотрела на двухметровые джунгли, которые уже отбрасывают тень на мой дом, а на самом высоком стебле висит скворечник. И у меня в голове только одна мысль: «Окей, государство. А как насчет того, чтобы я с 1 октября начну штрафовать *борщевик* за несанкционированное занятие моей земли, моральный ущерб и блокировку спутникового сигнала?» Пусть тоже напряжётся, у него сроки горят. Он хоть юрлицо оформил для штрафов?
Читаю новости, что на торгах за московскую квартиру — невероятная конкуренция, аж десять человек! И я такая: «Боже, да это ж целый отдел на работе. И все хотят одну и ту же однушку». А потом смотрю на своего мужа, который вторую неделю валяется на диване в одних спортивных штанах, заляпанных соусом от вчерашней доширачки, и думаю... Вот если бы его выставить на такие торги, с конкуренцией как на коммерческие помещения... Так я б, наверное, ещё и стартовый взнос заплатила, чтобы хоть один участник зарегистрировался. А в итоге всё равно пришлось бы доплачивать усатому грузчику дяде Вите, чтобы тот его в утиль забрал.
Пришла я как-то в школу, а у нас вместо нового линолеума в учительской внедряют ИИ-ассистента. Говорят: «Он вам поможет, разгрузит!» Ну, разгрузит, думаю, отлично. Может, хоть тетради за меня проверит. Оказалось, «разгрузит» — это когда ты заводишь его не для себя, а тебя к нему подключают, как принтер к Wi-Fi. Теперь у меня вместо одного директора — два. Один живой, ходит, требует отчёты. Второй — цифровой, мигает на экране, требует ввести данные для отчёта. И вот сижу я, заполняю за него его же цифровую табель о рангах, а он мне выдаёт справку, что я экономически эффективна. А эти сэкономленные 105 миллионов — это, видимо, моя зарплата, которую я не успеваю получить, потому что всё время уходит на объяснение боту, почему Петров списал у Сидорова.
В России зарегистрировали 54 медицинских изделия с искусственным интеллектом. Сидит такой алгоритм, который по снимку лёгких за секунду отличает пневмонию от котлеты, которую вы вчера ели. А ему говорят: «Так, милок, ты теперь изделие. Сиди в этой коробке между гипсом и мочеприёмником, у тебя номер есть». И вот он уже думает: «Боже, я — нейросеть стоимостью в миллион долларов, а мои соседи по реестру — одноразовые шпатели и грелка». А потом приходит бухгалтерша и вешает на него бирку: «Амортизация — 5 лет. И не чихай, а то спишем».
Вот смотрите, как у нас жизнь устроена. Мужчина ребёнка из-под колёс выхватывает — герой, все СМИ о нём пишут, мэр руку жмёт, вручают грамоту на фоне синей «Газели». А на следующий день он уже метлой машет, потому что ипотека в Ташкенте сама не платится. Получается, подвиги — это такое хобби, типа вышивания крестиком по выходным. В понедельник все забывают, а ты снова просто дворник, который слишком хорошо знает, сколько в этом городе стоит человеческая жизнь. Что её цена — это ровно один билет домой, в один конец. И самое героическое, что ты можешь сделать дальше, — это вовремя успеть на этот рейс.
Сижу, читаю новости. Наш министр здравоохранения с гордостью отчитывается: мол, доля россиян старше 60 лет растёт, к 2030 году каждый четвёртый будет пенсионером! Прямо как будто мы не люди, а какой-то урожай гречки, который удалось собрать. «Смотрите, граждане, какой у нас обильный урожай бабушек! Рекордные 25,4%! Особенно удалась в этом году партия 1949 года рождения — крупная, душистая!»
И вот я думаю. Всю жизнь у меня были KPI: в школе — оценки, на работе — отчёты, в отношениях — не орать на партнёра, когда он неправильно ставит рулон туалетной бумаги. А теперь выясняется, что мой главный KPI — это дожить. Просто дожить до этой строчки в красивом отчёте. И чтобы меня не списали в утиль раньше, чем я стану его гордостью.
Вот смотрю на эту новость и понимаю: это же высший пилотаж кадровой политики. Российскому тренеру, который должен растить чемпиона для России, дарят роскошную трёшку. В Астане. Это как если бы мой муж, забыв про годовщину, подарил мне не кольцо, а полностью укомплектованную «тревожную сумку» с паспортом, наличкой и билетом на Канары. Со словами: «Дорогая, я так ценю наш брак, что уже подготовил тебе беспроблемный побег на случай, если я окончательно охуею». Гениально! Теперь тренер сидит, пьёт чай с видом на Ишим, и в его глазах читается не благодарность, а тихий, праведный ужас от такой прозрачной перспективы.
